Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 74 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Двадцать минут, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Потом — выходим. Проверьте снаряжение.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, но уже с меньшей силой. Бух закрыл блокнот, убрал его в вещмешок. Дед поправил палку, и его дыхание стало ровнее. Очки снял очки, протёр их о рукав, надел снова.

Романов посмотрел в щель. Небо было серым, без точек. Но знал, что точки скоро появятся. И знал, что они готовы.

Грузовик затормозил с протяжным скрипом тормозов, и металл завыл, как раненый зверь, когда колёса увязли в глубокой глинистой колее, оставляя за собой тёмные борозды, которые медленно заполнялись мутной водой. Двигатель чихнул, заглох, и в наступившей тишине слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве и где-то вдалеке гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент, как перетянутая струна.

Запах солярки и выхлопа смешивался с новым, резким запахом сырой земли, ржавчины и прелой листвы — густым, тягучим, как старая глина, который заполнял лёгкие, оседал на языке, оставляя металлический привкус, смешанный с горечью. Брезентовый тент откинули снаружи, и серый свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака, разгоняя тени, которые прятались в углах кузова. Запах гари стал сильнее — смесь обгоревшего дерева, пластика и чего-то сладковатого, что могло быть только органическим, — и он въедался в ноздри, как кислота.

Романов поднялся первым, чувствуя, как деревянная скамья отпускает его, как затекшие мышцы распрямляются с тупой болью, которая проходит по телу, как волна. АК-12 был прижат к груди, и его холодный металл касался ключицы через ткань формы, напоминая о своём присутствии. Шагнул к краю борта, и берцы стукнули о металл, издавая глухой, пустой звук, который разнёсся над пустынным пространством.

Спрыгнул на землю. Ноги вязли в глине сразу, по щиколотку, и глина была холодной, скользкой, как жир, которая облепляла подошвы, делая каждый шаг тяжёлым, как по болоту. Грязь была серой, почти чёрной, смешанной с пеплом и копотью, которая въелась в землю, и запах её был густым, как кисель, — смесь сырости и гари.

Поднял голову. Садоводческое товарищество (СНТ) распахивалось перед ним серым, выжженным пространством, которое когда-то было жизнью, а теперь стало пустотой. Дома — разрушенные, обугленные, с обрушившимися крышами и пустыми глазницами окон, которые смотрели в небо, как черепа, лишённые глаз. Заборы — поваленные, с торчащими ржавыми прутьями, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Деревья — обгоревшие, с голыми сучьями, которые тянулись к серому небу, как руки, молящие о пощаде, и на них ещё висели обрывки листьев, почерневшие и скрученные. Всё было покрыто слоем сажи и копоти, и каждый предмет — остатки скамеек, детских площадок, теплиц — казался призраком того, чем он был когда-то.

Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то древнее, первобытное — запах смерти, которая уже давно обосновалась здесь, как старый хозяин, который не уходит. Романов стоял на месте, в грязи, которая засасывала его ноги, и смотрел по сторонам. Ни души. Только ветер, который шуршал по обгоревшей траве, и где-то далеко — тот же гул артиллерии, как дыхание спящего зверя.