Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 71 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Шёпот в темноте — тихий, почти беззвучный — вырвался из его губ, как выдох, который не удержишь:

— Выживем. Мы выживем.

Слова повисли в воздухе, растворились в тишине, ушли в бетонные стены. Не знал, слышал ли их кто-то, но это было неважно. Важно было то, что он сказал их вслух, как клятву, которую нельзя нарушить.

Кеды заворочался, и его дыхание стало глубже — сон, наконец, взял своё. Бух перестал бормотать, и только Дед кашлянул ещё раз, но тише, как будто понял, что завтра будет тяжело. Очки не шевельнулся — всё ещё смотрел в окно, в серый свет луны, и его глаза были открыты.

Романов закрыл глаза. Пальцы сжали край матраса, и он почувствовал, как холод проступает сквозь ткань, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Знал, что завтра всё будет по-другому — не будет казармы, не будет этой тишины, не будет этих кроватей. Будет глина, порох и небо, которое гудит.

Но был готов. Знал, что делать. И знал, что его люди готовы — не как солдаты, а как братья, которые держатся вместе, потому что у них нет другого выбора.

Провалился в сон — глубокий, без сновидений, который длился несколько часов, но дал ему силы. Проснулся за минуту до подъёма, когда первые лучи серого света начали пробиваться сквозь грязные стёкла, и в казарме запахло утром — холодом, бетоном и порохом, который уже ждал их за порогом.

Подъём был через минуту. Романов сел на койке, чувствуя, как боль в колене отзывается привычной волной, и посмотрел на своих людей — они спали, дышали, жили. Завтра он выведет их на передовую.

И он выведет их живыми.

Предрассветный сумрак ещё держался над полигоном, когда грузовик заурчал двигателем, выбрасывая в холодный воздух облако сизого выхлопа, который смешивался с туманом, стелившимся над мокрой травой. Запах солярки — густой, едкий, с примесью горелого масла — заполнял всё пространство вокруг, въедался в ткани, в волосы, в поры, оставляя на языке металлический привкус. Брезентовый тент был натянут на металлических дугах, и его края хлопали на ветру, пропуская сквозь прорехи серый утренний свет, который падал на деревянные скамьи неровными полосами, как солнечные зайчики, только без тепла.

Романов сидел у самого борта, чувствуя, как холодный металл вибрирует под его спиной, как доска скамьи впивается в ягодицы через ткань формы. АК-12 лежал на коленях — тяжёлый, с холодным стволом, который упирался в грудь при каждом толчке, напоминая о своём присутствии металлическим холодом, проступавшим сквозь рубашку. Пальцы сжимали цевьё, и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не мог сбросить, даже когда старался расслабиться. Левая нога была вытянута вдоль скамьи, и боль в колене пульсировала в такт с вибрацией двигателя, отдаваясь в позвоночнике глухой, тупой волной.

Рядом, прижавшись плечом к плечу, сидели его люди. Кеды — бледный, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонную ночь, — сжимал свой автомат так сильно, что костяшки побелели, и на лбу его выступила испарина, которая блестела в полумраке. Бух — с закрытым блокнотом на коленях, с пальцами, которые сжимали обложку, как будто он держался за единственный якорь в этом мире. Дед — опираясь на палку, которая стояла между его ног, и его кашель разрывал тишину, как выстрел, но он подавлял его, прижимая ладонь ко рту. Очки — с биноклем на груди, с глазами, которые смотрели в щель между досками, уже сканируя горизонт, как будто он видел что-то, чего не видели другие.