Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 49 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Ветер донёс запах пороха и прелой травы, смешанный с маслом. Небо было серым, без точек. Романов смотрел на своих людей, на их руки, которые уже привыкали к металлу. Они учились. Они выживут.

Пальцы сжали автомат, и металл был тёплым, как живой. Закрыл глаза и разобрал его за минуту, не глядя. Потом собрал, и каждый щелчок был точным, как дыхание.

Завтра — стрельба. Сегодня — чистка. Но они готовы.

Холод металла проступил через ткань перчаток, когда пальцы сомкнулись на цевье. АК-12 лежал в руках с той привычной тяжестью, которая не требовала усилий — тело само принимало вес, распределяя его по плечам, по локтям, по кистям, как принимает старую боль. Планка Пикатинни — ровная, с насечками для креплений, — проходила под пальцами, оставляя ощущение шершавости, смешанной с холодом заводского металла. Приклад был регулируемым, и приклад упирался в плечо с той же точностью, что и двадцать лет назад, когда Романов впервые взял в руки АК-74.

Запах оружейного масла — свежего, с ноткой растворителя, — смешивался с запахом пороховой гари, которая въелась в деревянные столы и глиняный вал. Ветер тянул с поля, неся с собой прелую траву и сырую землю, и этот запах был знакомым, как дыхание. Дымка стелилась над мишенями — прозрачная, молочная, которая размывала очертания белых кругов на расстоянии трёхсот метров. Романов прищурился, и глаза его привычно сузились, как у человека, который учился видеть сквозь марево.

Пальцы нащупали спусковой крючок — короткий, с минимальным ходом, без той задержки, что была у старого АК-74. Чувствовал, как металл пружинит под нажатием, как сопротивление становится упругим, почти живым. Отдача — плавная, без резкого толчка, — распределялась по плечу, гася вибрацию, которая раньше отдавалась в ключице глухой болью. Легче. Точнее. Но в руках не было того чувства родства, что с АК-74М — старым, потёртым, с деревянным прикладом, который помнил две войны.

Вспомнил 2003 год. АК-74 — тяжёлый, как лом, с планкой для оптики, которую приходилось крепить на боковой кронштейн. Приклад — деревянный, с выемками от пуль, с царапинами от зубов, когда нужно было прикурить или разгрызть сухарь. Тот автомат был грубым, но надёжным, как старый друг, который не предаст в грязи. Этот — новый, с плавными линиями и чёрным пластиком, — казался игрушкой, хотя вес был почти таким же.

Ветер донёс запах пороха от соседней позиции — кто-то уже стрелял, и запах разносился по полю, смешиваясь с влажной землёй. Романов повернул голову, вдохнул, задержал дыхание на секунду. Лёгкие наполнились воздухом с примесью селитры, и этот запах был привычным, как гул собственного сердца.

Прицелился. Мишень — белая, с чёрным кругом в центре, — казалась маленькой, как монета. Ветер дул с лева, с силой, которая ощущалась на лице, на открытых участках кожи. Романов поправил прицел, сместив его на половину деления. Планка Пикатинни позволяла это делать быстро, без лишних движений. Пальцы замерли на спуске, и он почувствовал, как пульс замедляется, как дыхание становится ровным, как тело входит в состояние покоя, которое было ему знакомо двадцать лет.

Нажал. Выстрел — сухой, резкий, с металлическим звоном, который разнёсся по полигону, отразился от бетонных плит, ушёл в серое небо. Отдача — короткая, почти мягкая, — толкнула в плечо, и Романов почувствовал, как мышцы привычно напряглись, гася вибрацию. Глаза не моргнули. Смотрел на мишень — белая дрожь в центре, там, где пуля пробила бумагу. Попал.