Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 45 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Кеды поднял руку, и голос его дрогнул:

— А если дрон уже видит меня?

Инструктор повернулся к нему, и взгляд его стал холодным, как сталь.

— Ты лежишь, — сказал он. — Ты не двигаешься. Ты задерживаешь дыхание. Ты ждёшь. Дрон — это алгоритм. Он ищет движение. Если ты не двигаешься — ты для него мёртв. Если ты дёрнулся — ты труп.

Бросил термопончо обратно на стол, и оно упало с лёгким шорохом, как бумага.

— Четвёртое правило: холодная еда — это норма, — сказал он. — ИРП, сухпайки, всё, что можно есть без разогрева. Банки с тушёнкой холодные. Сухари холодные. Вода — холодная. Термос с чаем — роскошь, которая может стоить жизни. Вы будете есть холодным. Вы привыкнете.

Бух, стоявший во втором ряду, открыл блокнот, и пальцы его начали записывать. Шорох страниц разнёсся по полигону, смешиваясь с гулом ветра. Инструктор посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула усмешка.

— Бухгалтер? — спросил он.

— Бухгалтер, — сказал Бух, не поднимая головы. — Я всё записываю.

— Записывай, — сказал инструктор. — Это пригодится. Когда начнётся, записывать будет некогда.

Романов стоял, втягивая запах пороха и глины, который становился частью его нового мира. Слушал инструктора, запоминал каждое слово. «Не светишься — не умираешь». Простое правило, которое вмещало в себя год жизни. Год смерти.

Инструктор подошёл к траншеям, и его голос стал командным, как приказ:

— Сейчас вы будете учиться лежать, — сказал он. — Вы зайдёте в траншею, ляжете на глину, прижмётесь к земле, накроетесь термопончо. Через час — проверка тепловизором. Если кто-то засветится — отработка. Всю ночь.

Группа зашевелилась. Запах пота стал сильнее, смешиваясь с запахом пороха и глины. Романов шагнул к траншее, чувствуя, как глина хрустит под берцами. Спустился вниз, и холод ударил в лицо — сырая земля, которая дышала влагой. Лёг на спину, прижался к глине. Холод прошёл сквозь ткань формы, ударил в позвоночник, заставив мышцы сократиться. Натянул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое — и оно легло на тело, отражая его тепло.

Повернул голову. Рядом лежал Кеды — с закрытыми глазами, с дрожащими пальцами, которые сжимали край термопончо. Слышно было его дыхание — частое, прерывистое, которое паром вырывалось изо рта.

— Дыши через марлю, — сказал Романов, и голос его был шёпотом, как в траншее.

Кеды открыл глаза, кивнул, прижал к лицу кусок ткани, который висел на шее. Дыхание стало тише, почти беззвучным.

Через час пришла проверка. Тепловизор щёлкнул, и в тишине разнёсся звук — металлический, как у затвора автомата. Инструктор смотрел на экран, и его лицо было непроницаемым, как бетон.

— Все чисты, — сказал он. — Хорошо. Теперь — движение. Вы будете ползти к мишеням. Не вставать. Не светиться. Ползти в грязи.

Романов пополз. Глина была влажной, липкой, которая прилипала к форме, к рукам, к лицу. Каждый метр давался с усилием — локти впивались в землю, колени утопали в грязи, и боль в левом колене становилась острой, как заноза. Запах сырой земли смешивался с запахом пота, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь.

Впереди была мишень — деревянная, с белым кругом, который был разбит осколками старых пуль. Романов подполз к ней, коснулся рукой, и дерево было холодным, с занозами, которые впивались в кожу. Повернул голову — Кеды полз сзади, и его лицо было вымазано грязью, как у всех.