Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 64 – Камелия Найт

— Что происходит?

— С чем?

— Со мной.

— Ничего.

Её глаза вспыхивают.

— Прекрасно. Тогда почему ты уже неделю говоришь со мной только про сегодняшнее утро и сегодняшний вечер?

— У нас у обоих много работы.

— Про море я спросила после работы. Про осень тоже.

Я молчу.

Вера обходит стол и становится напротив.

— Что комиссия сказала кроме того, что ты мне пересказал за двадцать секунд?

Отступать некуда.

Я рассказываю. Про прежнюю нагрузку. Про руку. Про то, что полное восстановление уже никто не обещает. Чем дольше говорю, тем сильнее бледнеет Вера.

— И ты решил скрыть это от меня?

— Я не скрывал. Просто не хотел превращать каждую встречу в обсуждение моего плеча.

— Поэтому отменил всё, что дальше следующей недели?

Я смотрю на женщину, у которой наконец начинается собственная жизнь, и заставляю себя сказать то, что считаю честным:

— У тебя сейчас наконец начинается нормальная жизнь. Не хочу становиться её проблемой.

Роман

Вера смотрит на меня так, словно я только что заговорил на незнакомом языке.

— Проблемой, — повторяет она.

— Я плохо сказал.

— Нет. Очень понятно.

Она отходит к окну, скрещивает руки на груди. В мастерской уже выключен верхний свет, горит только лампа над столом. Я вижу усталость на её лице и убеждаю себя, что именно поэтому должен закончить разговор сейчас.

Пока мы ещё можем остановиться.

— Иногда мне понадобится помощь, — говорю я. — Не только застегнуть рубашку после тяжёлого дня. Я могу сорвать планы, потому что рука не поднимается. Могу ночью не вернуть человеческий вид до конца. Если меня допустят к выездам, профессия всё равно останется опасной.

— Я знаю.

— Ты видела только несколько недель.

— Я видела тебя после нагрузки. Видела шрамы. Знаю, что плечо болит и не станет прежним.

— Знать и жить с этим каждый день — разные вещи.

Вера резко поворачивается.

— А ты уже успел пожить со мной каждый день? Когда?

— Я говорю о будущем.

— Нет. Ты его как раз старательно отменяешь.

Её голос становится громче. Я заставляю себя не отвечать так же. Если мы оба сорвёмся, я скажу лишнее.

— Именно потому, что думаю о тебе.

— Как удобно.

— Вера.

— Что «Вера»? — Она ударяет ладонью по столу. Катушка ниток подпрыгивает и катится к краю. — Ты неделю врёшь мне, что ничего не случилось. Перестаёшь обсуждать любые планы. А теперь объявляешь, что делаешь всё ради меня.

— Я не врал.

— Ты сообщил мне решение комиссии так, будто речь о расписании занятий. Промолчал, что полного восстановления больше не ждут. Промолчал, что сам из-за этого чувствуешь. Это и есть ложь, Роман. Очень вежливая, очень заботливая, но ложь.

Я подхватываю катушку правой рукой и ставлю на стол.

— Хорошо. Мне страшно. Так достаточно честно?

Она замирает.

Слова уже вырвались, и вернуть их нельзя.

— Я год собирал это тело по частям, — продолжаю я. — Каждый месяц врачи говорили: посмотрим дальше. Я думал, что однажды проснусь прежним. Не проснулся. Комиссия сказала это вслух. И я не знаю, что будет через год.

— Никто не знает.

— У большинства людей хотя бы застёгиваются собственные пуговицы.

Вера закрывает глаза и медленно втягивает воздух.

— Вот оно.

— Что?

— Ты считаешь, что я выбирала мужчину по способности застегнуть манжету.

— Не передёргивай.

— А что ты предлагаешь? Я говорю, что хочу быть с тобой. Ты отвечаешь: нет, потом тебе станет тяжело, поэтому я заранее всё решу.