Книга Ты - мой шторм, страница 67 – Яра Славцева

Он смотрел на меня через край стакана и улыбался глазами. И вот от этого у меня до сих пор подгибались внутренности. Не от грубости, не от силы, не от шторма. От того, что мрачный Коршунов научился смотреть на меня так, будто я для него не просто женщина, а повседневное чудо. И мне с этим ничего нельзя было сделать.

— Ты решила? — спросил он вдруг.

— О чём?

— Про сезон. Про отъезд.

Я поставила стакан.

— А если нет?

— Тогда я спрошу ещё раз.

— А если всё-таки уеду?

— Тогда я приеду за тобой.

— Боже, как это звучит.

— Зато честно.

— Ты всегда будешь такой?

— Каким?

— Неудобно прямым.

— С тобой — да.

Я долго молчала. Смотрела на его руки, на знакомые шрамы, на плечи, которые уже ассоциировались у меня с домом сильнее, чем любые стены. Потом сказала:

— Я не хочу возвращаться туда, где я жила только на автомате.

— Угу.

— И не хочу принимать решение только из-за тебя. Это тоже было бы нечестно.

— Согласен.

— Но и уезжать просто потому, что так было запланировано, теперь тоже выглядит глупо.

— Значит?

Я подняла на него глаза.

— Значит, я останусь ещё. Не «навсегда». Пока не умею так далеко. Но останусь.

Он выдохнул так, будто держал воздух всё это время.

— Хорошо, — сказал он.

— И это всё?

— А что ты хочешь? Чтобы я плясал?

— Чуть-чуть хотелось бы.

— Не дождёшься.

— Жаль.

— Но можно я тебя поцелую?

— Это уже ближе к культурной программе.

Он поднялся, подошёл, встал между моих коленей. И поцеловал меня медленно, как всегда делал, когда хотел сказать что-то серьёзнее слов. Я обняла его за шею, притянула ближе и вдруг поняла, что вот это и есть счастье в моём формате: не гладкое, не безоблачное, не с открытки. Солёное, уставшее, с юмором на грани, с тяжёлым прошлым и очень тёплыми руками.

— Ника, — сказал он мне в губы.

— Мм?

— Если ты когда-нибудь всё-таки решишь уехать...

— Так. Уже не нравится начало.

— ...я не буду тебя держать.

Я замерла.

— Это неожиданно взрослая мысль.

— Не перебивай.

— Молчу.

— Но я всё равно скажу, что хочу, чтобы ты осталась. Не потому, что без тебя я умру. Не люблю этот дешёвый пафос. А потому что с тобой мне, чёрт возьми, хорошо. И я больше не хочу делать вид, что этого достаточно бояться.

У меня на секунду перехватило горло. Вот за это я и влюбилась окончательно — не в героизм. В честность, которая не требует театра.

— Это было почти красиво, — сказала я тихо.

— Не привыкай.

— Уже поздно.

Мы смеялись. Потом целовались. Потом снова спорили о том, можно ли считать подгоревшую яичницу романтическим завтраком. А утром пришло сообщение от Лидии Сергеевны:

«Если вы оба живы и не утонули в чувствах, приходите к обеду. В городе ярмарка после шторма, надо кому-то есть пироги и раздражать население своим счастьем».

Я показала сообщение Яру. Он прочитал, фыркнул и сказал:

— Пошли раздражать.

— С удовольствием.

Иногда счастье — это не громкая точка. Это приглашение на пироги после шторма.

Город после шторма всегда похож на человека, который всю ночь плакал, а утром умылся и сделал вид, что просто аллергия. Всё вроде бы на месте, но внимательный взгляд замечает следы: прибитый к берегу мусор, перекошенные вывески, мокрые пятна на стенах, усталость в чужих глазах. И всё равно именно в такие дни Соль-Берег почему-то становился особенно живым. Будто стихия напоминала всем, что они здесь не зря — у самой кромки, на ветру, в постоянном риске, но зато по-настоящему.