Книга Ты - мой шторм, страница 66 – Яра Славцева

— Знаешь, что самое ужасное?

— Что?

— Мне начал нравиться этот город.

— Серьёзно?

— Да. У него отвратительный климат, нездоровая склонность к сплетням и ты. Но, кажется, я влипла.

— Сочувствую.

— И я тебе.

Я подошёл ближе, встал между её колен, упёршись руками в капот по обе стороны.

— А мне не надо сочувствовать.

— Почему?

— Потому что я уже выиграл.

Она прищурилась.

— Самоуверенность у тебя всё-таки неизлечима.

— С тобой — да.

— Ты ужасен.

— И любим.

— Не привыкай.

— Поздно.

Она потянула меня за ворот куртки и поцеловала — коротко, нагло, как печать на приговоре. А потом раздался голос Глеба из ворот:

— Я, конечно, искренне за вас рад, но если вы там уже закончили создавать у города новый уровень зависти, катер сам себя не закроет!

Ника уткнулась лбом мне в грудь и рассмеялась. Я тоже. И в этом смехе было больше дома, чем во всём, что у меня было последние годы.

Люди часто думают, что счастливый финал — это когда всё решено. Преступник пойман, травмы зажили, все сказали правильные слова, и на последней странице герои стоят на фоне заката, как будто у них впереди больше не будет ни одного дурного дня. Это враньё. Нормальный, взрослый счастливый финал — это когда ничего ещё толком не решено, но вы всё равно выбираете остаться. Без гарантий. Без страховки. Без обещаний, которые не можете выполнить. Просто потому, что другого честного выбора уже нет.

Следствие тянулось. Власов выкручивался, как мог. Часть людей из порта делали вид, что «ничего не замечали». Выяснилось, что долговая цепочка вокруг Дэна была грязнее, чем казалось: он действительно влез в чужую схему, хотел быстро закрыть долг, потом, похоже, испугался, пытался выйти, но было поздно. В ту ночь ему, вероятно, дали препарат — сначала как стимулятор «не срубиться на рейсе», а потом, возможно, ещё что-то сверху. Официально это всё ещё предстояло доказывать. Но для нас главное уже стало ясно: Яр не убил брата своей «неуспевшей» любовью. Мир оказался хуже и прозаичнее. Люди, деньги, трусость, прикрытие. Не рок. Не море. Хотя море, конечно, тоже взяло своё.

Когда правда перестала быть туманом, Яр начал меняться. Не резко. Не красиво. Просто в нём стало чуть меньше той внутренней обречённости, которую я сначала принимала за характер. Он всё ещё спасал всех подряд. Всё ещё рычал, если я шла под дождём без капюшона. Всё ещё смотрел на воду так, будто ведёт с ней древний личный разговор. Но иногда вдруг позволял себе странные новые вещи: смеяться дольше обычного, ничего не делать вечером, просто лежать рядом, спрашивать, что я люблю есть на завтрак, покупать мне дурацкие апельсины, потому что «ты на них похожа, когда злишься». Очень оскорбительно. Очень трогательно.

Однажды мы сидели у него дома на кухне, уже поздно, с окнами в дождевых разводах и дешёвым вином, которое нам зачем-то подарила тётя Валя со словами: «Когда уже распишетесь, не забудьте, кто вас морально вёл». Я чуть не подавилась. Яр, к моему ужасу, не подавился.

— Ты слишком спокойно реагируешь на городское сватовство, — сказала я.

— Я уже привык.

— А я нет.

— Это потому что ты городская.

— Ещё раз назовёшь меня так — и я вылью тебе вино на голову.

— Не выльешь.

— Почему?

— Потому что оно хорошее.

— Логично. Ненавижу, когда ты логичный.