Книга Как сделать бандита честным человеком, страница 92 – Ася Любич

Вторая рука не уходит с груди — мнёт, гладит, находит затвердевший сосок сквозь блузку и катает его между пальцами, пока нижняя ладонь всё увереннее трёт мокрый капрон.

Слава срывается без предупреждения.

Не нарастает красиво, не даёт мне времени собраться или отвернуться.

Просто в какой-то миг его большой палец проходит по бугорку чуть жёстче, чуть быстрее — и тело отвечает само, предательски, целиком. Волна бьёт снизу вверх так сильно, что я выгибаюсь на сиденье, вцепляюсь в его руку уже не чтобы остановить, а чтобы не утонуть.

Я кусаю собственную губу, стону в голос. Ноги трясутся. Капрон липнет к бедру.

Внутри всё пульсирует так жарко, что стыдно даже дышать.

Я прячу лицо у него в плече, в грубой ткани пиджака, в запахе одеколона и злости, и всё равно чувствую, как он смотрит сверху вниз — не отпускает взглядом даже сейчас, когда я мокрая, ласкаемая его пальцами, с юбкой у пояса и именем, которое больше не звучит как броня.

— Слава, боже… Как приятно…

— Вот так, — низко, почти спокойно. Только голос сел. — Покажи свой оргазм малышка.

Пальцы замедляются, но не убираются. Гладят уже мягче, собирая то, что осталось после срыва, будто проверяют: живая, его, не убежала.

Я качаю головой снова — уже слабо, без силы.

Слёзы жгут веки не от боли. От того, как легко всё это случилось. От того, что я кончила с ним.

Он не даёт тишине затянуться.

Пока я ещё дрожу, пока дыхание не выровнялось, Слава берёт мою руку — ту самую, которой я вцеплялась в его запястье, — и резко тянет вниз. Не спрашивает. Не предупреждает.

Просто направляет под пряжку, под ткань брюк.

Пальцы натыкаются на что-то горячее и крупное.

Живое. Твёрдое. Чужое до головокружения — и живое, пульсирующее под ладонью.

Это же… Бог мой!

Мир на секунду останавливается.

Это что сейчас было.

Его… половой орган. Не намёк. Не взгляд. Не пальцы между ног.

Вот это — настоящее, тяжёлое, пульсирующее под ладонью, и он хочет это засунуть в меня.

Я одергиваю ладонь так резко, что ногти царапают его запястье.

Вскрикиваю — коротко, испуганно, совсем не так, как стонала только что. Дверь поддаётся с первого удара. Холод улицы бьёт в лицо, в голые бёдра, в порванный капрон. Я буквально вываливаюсь на асфальт, хватаюсь за крыло машины, чтобы не упасть, и стою, согнувшись, будто меня ударили под дых.

— Верка, ты чего…

Голос сзади хриплый, раздражённый и ещё полный того же голода. Дверь со стороны водителя хлопает. Шаги. Он обходит капот.

— Ничего, — выдыхаю, не поднимая глаз. Ветер лезет под юбку, стыдно и холодно. — Просто отвези меня домой. Домой хочу.

— Вер, херню несёшь. — Слава останавливается в шаге. Пиджак нараспашку, галстук так и висит криво, глаза всё ещё чёрные. — Ко мне поедем. Хватит уже в кошки-мышки играть.

Я качаю головой. Волосы липнут к вискам. Внутри всё ещё пульсирует после срыва, и именно поэтому страшно: если сейчас сесть к нему домой, если снова окажусь в замкнутом пространстве, где его руки знают, куда жать, — я не выдержу. Упаду окончательно. И уже не встану той Верой, которой нужна дистанция.

— У меня месячные, — говорю быстро, почти сбивчиво. — И живот сильно болит в такие дни. Мы же можем чуть позже вернуться к этому разговору?

Пауза. Длинная. Он смотрит так, будто взвешивает каждую складку на моём лице.