Книга Книга мертвых, страница 84 – Валерий Шарапов

Эх, всем хороши планы. Кроме одного — порой они с треском рушатся, создавая совершенно другую реальность. И действовать приходится уже в совсем новых обстоятельствах.

На следующий день события понеслись как пришпоренные. И возникло у нас в очередной раз гамлетовское — быть или не быть, вот в чем вопрос! Опять передо мной разверзлась пропасть. Или замаячил свет в тоннеле? Это уж как мы повернем…

Выбор. Выбор. Вся жизнь — это выбор. Эта мысль буквально физически мучила профессора Листратова. Это как у сапера три проводка в разминируемой бомбе — перережешь не тот, и все, конец.

Уже несколько дней все валилось из рук. Дурные мысли мешали сосредоточиться. Выбор — предать старого друга, притом даже предательством это не назовешь — так, исполнил своей гражданский долг. И забыть обо всем, жить как жил. Или стать на скользкую дорожку, но остаться собой. А это риск смертельный. И, главное, непонятно, подставляешь ты шею под топор за правое дело или те, кто приходили к тебе, сказали правду, а тогда ты становишься сам врагом государства.

Профессор старался отводить эти мысли от себя. Пока же ничего не произошло. Одни разговоры ни о чем. Но вздрагивал каждый раз, когда звенел телефон. Боялся, что этот тот самый звонок. Когда придется делать окончательный и бесповоротный выбор.

У профессора Листратова единственного на целом этаже ИМЛИ был телефон — в счет былых и настоящих заслуг. Поэтому бегали к нему звонить все кому не лень, отрывая от работы. Но он принимал это стоически, лишь усмехался:

— В детстве мечтал быть телефонистом. Мечты сбылись.

Но сегодня с утра у него было желание выдернуть шнур. Телефон терзал его измученную нервную систему неустанно. Все будто с цепи сорвались.

— Таисию Сергеевну, пожалуйста, из бухгалтерии!..

— Моисей Матвеевича, пожалуйста. Как, вы не знаете Моисея Матвеевича?..

Повесив в очередной раз трубку, Листратов процитировал известное стихотворение:

— И такая дребедень целый день. То тюлень позвонит, то олень.

Все, вечереет, пора домой. Дописывать статью для «Учительской газеты» о Серебряном веке. Застопорился с ней. Достижения расписал хорошо, а вот с безыдейностью и тупиковостью этого пика буржуазного искусства как-то не получалось. Заодно отвлечется там от всего.

Вновь зазвонил телефон.

— Это третий цех? Мне Акульчина с механического.

— Да откуда я его возьму? — удивился профессор.

— Ну так найдите!

Профессор хотел выдать в ответ что-то язвительное, но слова замерли у него на языке.

А ведь этот звонок — тот самый. Которого он боялся до дрожи. Вот он прозвенел, сердце замерло на миг, а потом забилось неожиданно ровно. И руки не тряслись.

Третий цех. Акульчин с механического. Это кодовые слова, которые ему при последней встрече вбивал в голову Шипов. Говорил, что если дела пойдут плохо и он не будет иметь возможности заявиться, то придется переходить на конспиративное общение. А дела у него пошли плохо. Очень плохо.

— Нет, это не третий цех, — ровно произнес профессор. — Это даже не пятый цех. Это учреждение высокой словесности.

— Так прямо и высокой? — саркастически осведомились на том конце провода.

Голос явно не принадлежал Шипову. Ох, эти игры в шпионов-чекистов. Никогда бы профессор не связался с ними, но висит на нем неоплаченный долг. А еще желание после той несостоявшейся казни помогать по мере сил в борьбе с врагом — само слово «враг» приобрело тогда для него вселенское значение.