Книга Академия Слов, страница 61 – Сенни Роверро

— Надеюсь, ты права, - вздохнул профессор. - Будет обидно, если окажется, что человек, приложивший руку к остановке геноцида, стал безумным безумцем. Но прошу, не забывай об осторожности и придумай план своего спасения на случай чего заранее. Я, конечно, в случае случая если он подставит тебя, постараюсь оправдать тебя и вывернуть всё против него, но вы, тёмные, кажется, всегда полагаетесь только на себя.

И несколько печально улыбнулся, словно он предпочёл бы, если бы я положилась на него, но при этом понимает, что это против моей сути. Меня раздражал тот факт, что он всерьёз предполагает, что Киров мог стать злым, хотя я была уверена, что это невозможно, но одновременно мне почему-то было приятно, что он искренне обо мне беспокоится. Именно обо мне самой, а не как Киров об ещё одной тёмной и потому, что тёмных осталось мало. Я и сама не понимала, почему это, собственно, приятно, но не собиралась от этого избавляться. Обо мне как о человеке помимо дяди редко кто по-настоящему беспокоится, зная при этом правду о том, кто я, и у меня очень редко теплеет на душе, а потому я не собиралась от этого столь дорогого чувства избавляться.

— Я всегда соблюдаю осторожность, – веско уронила я. – И с ним, и с вами, и со всеми в принципе.

Придя домой, я собралась было написать Кирову, чтобы предупредить его о подозрениях Соколова, если тот вдруг всё же не знает о них. Не только из беспокойства о своём кумире, но и из-за того, что чувствовала себя немного должной ему. Он ведь предупредил меня об опасности, будет бесчестно, если я не предупрежу его. Однако, когда рука уже потянулась к телефону, чтобы позвонить ему, то меня остановила нелепая мысль: "А что, если Эдгар Викторович всё-таки прав?". Конечно, я даже теоретически не могла бы на полном серьёзе предположить, что Киров, которого я почти боготворила, безумен, но... Жизнь-то научила, что возможно вообще всё, что угодно. И если он действительно безумен, что бред, но бред всё же теоретически возможный, как и любой бред, то предупредив его, я могу помешать остановить безумного тёмного. Значит, предупреждать Кирова было нельзя.

— Я не просила его предупреждать меня. Это было его решение. Значит, никаких долгов на мне нет, - произнесла я вслух, чтобы утихомирить совесть. Совесть, которой у тёмной вообще не должно было быть, да.

Эдгар.

Эдгар не мог не любоваться дочерью своих покойных друзей. Нет, не как девушкой, ни в коем случае, он бы никогда себе подобного не позволил! Ею можно было любоваться как произведением искусства, в которое она саму себя превращала, прорабатывая каждую мелочь. Эта девушка одним лишь своим появлением могла вызвать восхищение у кого угодно, что было видно по окружающим её людям, когда те на неё смотрели, невооружённым взглядом. Даже те, кто к ней привык, восхищались ею, просто уже не так явно и, судя по всему, для самих же себя привычно.

О нет, Мирабель не была красивой. Даже не так: она была некрасивой. Совсем. Абсолютно. Наследственная горбинка длинного для миниатюрного лица носа, которая на лице её отца выглядела мужественной, на ней смотрелась вызывающе. Глаза мало того что разные и очень большие, так ещё и совершенно не сочетающихся на одном лице цветов - слишком тёмный карий и слишком яркий, почти неестественно яркий, зелёный. Излишняя худоба чрезмерно подчёркивала острые скулы. Зубы, если присмотреться, кривые, пусть и не слишком. Губы красивой, правильной, чёткой формы, но без нанесённой краски бледные и потому на фоне общей излишней бледности лица терялись. Веснушек слишком много, чтобы это было мило. Тело тщедушно, формы, исключая тонкую талию, едва заметны, фигура угловата, немного нескладна. Круглая головка на длинной тонкой шее казалась непропорционально большой. И даже волосы, имевшие по истине роскошный золотисто-пшеничный цвет, если бы она не укладывала их столь тщательно - хотя даже с укладкой они выглядели очень пушистыми - выглядели бы мотком спутанной проволоки, и страшно было представить, сколько времени ей каждый день приходится тратить на уход за ними и укладку. Всё это, если хоть раз увидеть её без создаваемого ею "флёра", что Эдгару довелось единожды и совершенно нечаянно, было очевидным фактом, который даже он, при всей его к Мирабель симпатии, не мог не признать. Думается, она и сама всё это прекрасно видела и осознавала. Хотя нет, не так: она совершенно точно прекрасно осознавала свою абсолютную некрасивость. И всё же она была восхитительна.