Книга Сто мелодий из бутылки, страница 76 – Сания Шавалиева

— Кто ж против! – хмыкнула Гульназ, прошла во двор. – Я за самоваром, а вы проходите в дом, открыто. Живу без ключей.

Ключ! Ключ! У Аси от этого слова сжалось сердце, словно Гульназ открыла дверь в детство…

Зима, 1976

Как золотую медаль, Гульназ повесила ключ на шею Аси.

— Не звони больше, Юлька просыпается.

Придётся привыкать к новой ноше. Противно, конечно. Вдруг кто в школе увидит.

— У каждого ребёнка есть свой ключ, вот только как его использовать, не всем ведомо. Один ребёнок запирается от взрослых, другой открывает свои горизонты. Есть дети, которые теряют, а потом маются в поисках… – стала философствовать Гульназ.

Началось! Начиталась книг, теперь пихает знания куда надо и не надо.

— Я своим открою «Театр на коленке», – буркнула Ася и заправила ключ под ворот школьного платья.

— На коленях? – удивилась Гульназ.

— На коленке. Маленький провинциальный театр, настолько маленький, что может уместиться на коленке.

— Ничего себе! – Гульназ внимательно посмотрела на Асю, словно увидела впервые.

Всем, конечно, смешно от такой причуды, но Ася упряма в своей мечте. Бархатные кулисы, красные кресла, сцена со скрипом. Сцена должна быть обязательно со скрипом. Ася будет ходить по доскам, а они будут нежно отзываться.

«Кто там? – обернётся героиня и, увидев “его”, обронит белый платочек. – Ах!»

Кого «его»? Это не важно. Пусть это будет принц, лётчик, вертолётчик…

«Он идёт. Доски: скрип-скрип-скрип… Сердце: тук-тук-тук…»

Смешно, правда? Но именно так Ася слышит и видит свой театр.

Ася ни разу не была в театре, но ей кажется, что всё должно быть именно так.

Два раза в неделю по радио шёл спектакль: «…В некотором царстве, в некотором государстве… – на берегу злой речушки стоял одинокий домик… – хозяин ушёл на войну и не вернулся…» Слушала долгими зимними вечерами, включала своё неуёмное воображение. Иногда фантазии уносили Асю далеко за границы пьесы. Часто, не дождавшись окончания, засыпала, утром домысливала, помогала действием. Набросив на табурет платок, с одного края обустраивала театральный занавес. Катались машинки, скакали динозавры, оживали куклы. На сцене всегда два персонажа: один постоянный, другой приходящий. Первый, покачиваясь маятником, говорил путаные монологи, второй бесконечно устраивал конфликты, и герои начинали пихаться, толкаться. Орали до тех пор, пока не приходила недовольная Гульназ. Она громила театр, табурет уносила на кухню, платок – в шкаф, а игрушки – в коробку.

Ася обижалась и крутила ручку патефона, ставила старую пластинку на семьдесят восемь оборотов. Без раздумий и сомнений, назло Гульназ крутила её нелюбимую песню, хотя в доме имелись и другие пластинки: на татарском – про солнце, домра с оркестром, Шаляпин «Эй, ухнем!», Утесов и другие.

«Валенки да валенки… – пела Русланова хриплым, визгливым голосом. – Ой, да не подшиты стареньки…» Иголка тоже старенькая, оттого и звук поганый.

Гульназ ругалась, просила убавить звук, поменять пластинку. Чтобы совсем её взбесить, Ася уменьшала скорость, и тогда из мембраны тянулся покорёженный руслановский голос: «Ва-ле-н-ки-д-а-ва-ленк-и-и-уи-уи…»

— Хватит! – орала Гульназ, шлёпала крышкой патефона.

Тогда Ася, как ослица, топала по квартире в отцовских валенках с калошами.

Впрочем, Гульназ быстро оказалась мудрее: научилась понимать, поменяла тактику, не настаивала. По опыту знала, что заводки пружины хватало на один круг, на одну песню. В этом изматывающем верчении Ася могла провести всего полчаса-час, потом, правда, неделю дулась, не разговаривала.