Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 101 – Таисия Шатская

Лиза подошла, взяла его за руку. Рука была ледяная.

Прошёл в кабинет, сел за стол, не зажигая свечи, и долго смотрел в темноту. Лиза видела его силуэт на фоне окна — ссутуленный, с опущенной головой, как у человека, который держит на плечах невидимую балку.

Потом он встал, снял со спинки стула мундир и вышел с ним во двор. Лиза не пошла следом, но видела из окна, как он развёл в саду огонь, хотя мокрый снег тут же начал гасить пламя, и как бросал в него бумаги — не письма, а свои расчёты. Они горели плохо, дымили, сворачивались в чёрные трубочки, и Верский стоял над ними, глядя, как его будущее расходится дымом над мокрой землёй.

Когда он вернулся, от него пахло гарью и снегом. Лиза ждала у двери.

— Началось, — сказал он.

И прошёл мимо неё в дом, не обернувшись.

Отлучённый от двора, Верский не ушёл со службы — служба ушла из него. Мундир он сжёг в ту ночь вместе с расчётами, и Лиза знала, что за этим не поза, а необходимость: сожжённые бумаги нельзя было больше пришить к делу, а мундир всё равно отобрали бы. Всё, что оставалось, — люди. И они остались.

В гарнизоне Михайловского замка, среди караульных, среди писарей и конюхов, у Верского ещё были верные. Они не носили его знаков, не называли себя его именем. Они просто служили там, куда он их когда-то поставил, и ждали, когда понадобятся. Теперь они стали его глазами, потому что своих глаз у Верского во дворце больше не было.

Но главным разведчиком стала Шурка.

Сначала Лиза не поняла, зачем Верский зовёт её в кабинет и сажает за стол с собой, как равную. Потом увидела: он выкладывает перед ней план замка, и Шурка водит по нему пальцем, повторяя то, что ей нашептали.

— Вот тут, — говорила она, тыкая в западный флигель, — в подвале крысы слышат, как по ночам ходят. Туда и обратно. Стучат сапогами, много.

— Кто? — спрашивал Верский.

— Крысы не разбирают имён. Говорят, один ходит мягко, как кот, и пахнет пудрой. Другой — сапогами с железом, и пахнет вином. Третий всё молчит и пахнет мокрой бумагой.

Верский слушал и записывал. Лиза смотрела на них со стороны, и ей делалось не по себе: девочка, год назад воровавшая еду на набережной, теперь читала крепость, как иные читают по книге.

Голуби приносили с крыш то, чего не слышали крысы. Шурка выходила во двор с коркой, и птицы слетались к ней, как к своей. Она замирала, склонив голову, и потом, вернувшись в дом, выкладывала на стол обрывки чужой жизни: кто приехал к Зубовым, кто вышел от Палена, у чьей кареты меняли лошадей среди ночи.

Так, по крохам, складывалась картина.

— Собираются у Зубовых, — сказал Верский однажды вечером, глядя на исписанный лист. — Почти каждую ночь. Ждут, когда караул в замке целиком будет из людей Палена.

— Когда? — спросила Лиза.

— Вскоре. Он военный губернатор. Ему нужно только дождаться своей смены караула, и тогда замок откроется заговорщикам изнутри.

Лиза смотрела на его руки — исхудавшие, с синими жилами, с обломанными ногтями, какие не бывают у кабинетного человека. Он не спал, она знала. По ночам внизу горела свеча, и Верский всё считал, всё гнул в уме какие-то невидимые ей числа.

На четвёртую ночь он поднялся к ней в спальню, когда Пётр уже спал, и сел на край постели.

— Они ударят двенадцатого, — сказал он. — Ночью. В карауле будут люди Палена. Император переедет в замок к тому времени.