Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 99 – Таисия Шатская

— Что говорят твои цифры? — спросила она.

Он долго молчал. Потом сказал глухо:

— Впервые не сходятся. Я считал всю ночь. Они разбегаются, как крысы из трюма. Кроме одного.

— Какого?

— Павла убьют в ближайшие месяцы.

Лиза закрыла глаза. Боль в плече отступила, остался только холод, который шёл не от раны, а от этих слов.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Сначала –– постараемя выжить сами. Потом — спасти императора.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — сухо, коротко, будто печать поставил. Потом встал и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать её дыхание.

Лиза лежала и смотрела в тёмный потолок. За окном скрипел снег под шагами караула. Пётр посапывал в колыбели, и этот звук был успокаивал эффективнее любых снадобий.

Слух пришёл в дом раньше, чем Лиза о нём узнала. Принесли его не агенты мужа, а Шурка, которой на дворе сказала кухарка, а той — сестра, служившая в Паленовом доме. Так всё и расходилось: не указом, а шёпотом по людским, от печки к печке, пока не дорастало до гостиной.

Верский был у императора, когда Лизе передали. Она стояла в детской, держа Петра на бедре, и слушала Шурку, не перебивая.

— Говорят, школа твоя, — сказала Шурка, глядя в пол, — не школа вовсе, а личная гвардия одарённых, чтобы своего царя поставить.

— Кто говорит?

— Все. У Палена в доме вчера говорили, нынче уже на рынке.

Лиза прижала Петра крепче. Он завозился, потянул её за косу. Она не почувствовала.

— Своего царя, — повторила она. — Господи. Он же не спит ночами, чтобы эти одиннадцать детей не остались на улице и при этом государство получило от них пользу. А они его в цареубийцы записывают.

— Знаете Елизавета Михайловна, сложно поверить, что кому-то может быть не плевать на чужих детей, просто так, из доброты душевной.

Лиза посмотрела на неё. Шурка стояла у двери, худая, снова в мальчишеской одежке, что надевала для визитов в город, хотя и имела приличные платья. Она говорила без злости, просто констатировала факт. Но в голосе её Лиза услышала то, что сама чувствовала: обиду на вопиющую несправедливость.

— Иди к себе, — сказала Лиза. — И никому больше про это. Ни слова.

Шурка кивнула и вышла, неслышно, как всегда.

Верский вернулся затемно. Лиза ждала в малой гостиной, не зажигая свечей, и услышала его шаги ещё с крыльца — тяжёлые, неровные. Он вошёл, остановился у порога, увидел её в темноте.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Знаю.

Он снял сюртук, бросил на спинку стула, подошёл к окну. Свет от фонаря падал ему на лицо полосой.

— Павел вызвал меня, — сказал он. — Пален постарался: слух дошёл до него раньше моего доклада.

— Что он спросил?

Верский усмехнулся — коротко, без веселья.

— Зачем мне одиннадцать детей. Чему их учат. Почему вокруг моего дома ловят людей.

— И что ты ответил?

— Правду. Что детей спасают от английских пансионов, где из них делали оружие против России. Что ловят тех, кто следит за моей женой. Что школа — не гвардия, а лазарет для покалеченных даром.

— Поверил?

Верский помолчал, потирая переносицу.

— Не знаю. Ему докладывают о моей верности — Кутайсов, ещё кто-то. И тут же приносят донесения о «странностях» моих расчётов. Будто я просчитываю не грядущее, а собственное возвышение.

Он отошёл от окна, сел на край стола.

— Он колебался. Ты бы видела. Император Всероссийский, самодержец, сидел и не знал, кому верить — другу или доносчику. Я видел, как он перекладывает бумаги, лишь бы не смотреть мне в глаза.