Книга Пепел золотой птицы, страница 44 – Анастасия Логинова

— Откуда знаешь? – хмыкнул Кошкин. – Ты меня впервые увидел-то третьего дня.

— Уж я разбираюсь! – тоже хмыкнул со знанием дела Егорка. И вдруг добавил: – к тому ж я вас еще до того один разок видел. Ночью. Я под крыльцом тогда сидел.

Кошкин насторожился, лишь теперь сопоставив факты:

— Так это ты тогда в кустах шуршал, выходит?..

— Ну я!

— Может, ты видел, и как лакей Тарнавских мне записку отдает? И куда потом он делся – видел? – спросил, затаив дыхание.

— Отчего ж не видеть? – пожал плечами мальчишка. – Бумажку отдал да живо в дом, назад. Только он не лакей. Лакеев-то бариновых я всех наперечет знаю – все время у крыльца мельтешат. А этот приказчик из лавки. Их поутру прислали в помощь: гостей-то баре много ждали.

Шли теперь шагом, через негустой лес: Кошкин вел под уздцы Яру, а Егорка сидел верхом, уцепившись за гриву. Так Кошкин даже остановился, чтоб ни одного слова не пропустить. Спросил:

— Хорошо, как письмо мне отдал – он в дом вернулся. А до того? Может, говорил он с кем во дворе, покуда я не видел?

Егорка уверенно мотнул головой:

— Не, из дома выскочил, вас нагнал и сразу назад. Это я помню! Токмо до того, еще днем, этот чернявый все по двору таскался: работы-то много у них было. А как передохнуть сел – прямо на крыльцо на мое – тогда-то с ним один и заговорил.

— О чем?

— Да о работе все больше. Говорил, воды еще нести надо. Тот, чернявый, и пошел сызнова к колодцу.

— Воды? – не понял Кошкин. – Какой воды, зачем?

— Этого не знаю. Я к тому говорю, что, который воды требовал – голос – я его опосля еще разок слышал. Ночью, перед тем как в ящик забраться. Тьма кругом, все спят, а этот самый голос с барыней шепчется.

— На конюшне? Что за барыня – Татьяна Ивановна?

— Кто? – Мальчишка не понял: явно не знал господ ни в лицо, ни по имени. Но ответил подробно, сколь мог: – как зовут – не знаю, дяденька, а по виду барыня. И причесанная вся, и платье гладкое, ажно переливается. Синее, что ль, али зеленое. Да там темно было, только голоса и слышал.

Кошкин смотрел хмуро. Пытался сообразить, кого у Тарнавских Егорка мог принять за барыню, кроме Татьяны. Ольгу? Александру Васильевну? Тетку ее? Тетка Соболевой была дамой в годах, но вовсе еще не старушкой – лет сорока пяти, может быть. Мог и гувернантку какую видеть. А может все же с горничной спутал?

Заострять внимание пока не стал, продолжил расспросы:

— Так о чем шептались?

— Да про любовь… – смутился мальчишка. – Он все целоваться лез, а она смеялась.

Кошкин изумился и того больше.

— А что именно сказано-то было? Хоть слово разобрал?

Егорка, подумав, часто закивал. Глядя голубыми глазищами, в красках стал рассказывать:

— Дядька этот как вошел – от дождя они тож укрывались, что ли… Так он ворчал сперва: «А если, – говорит, – Тата всем расскажет?». А барыня ему и отвечает со смехом: «Ничего она, – говорит, -. Побоится»! Так и сказала, ей-богу! Ну а дальше я не слушал, спрятался: побоялся, что выгонят – а во дворе-то сыро да холодно…

Кошкин рассеянно повел Яру дальше. Но снова обернулся к Егорке, въедливо уточнил:

— Ты и впрямь это имя слышал – Тата? Не попутал? Может, дядька барыню свою так называл, а не кого-то третьего?

Мальчик покачал головой, ничуть не сомневаясь:

— Да точно! Как он барыню звал, я не слышал. А болтали они про другую, про Тату. Вот чем хотите поклянусь!