Книга Пепел золотой птицы, страница 157 – Анастасия Логинова

Однако Воробьев запальчиво рассуждал вслух:

— Что-то Виноградова рассказала Светлане Дмитриевне – что-то такое, что ставило бы под удар все! Потому, как только обозначилась угроза вашей будущей встречи – еще на именинах Ольги Ивановны – этот человек задумал от вас избавиться. Тогда еще не в физическом плане. Он надеялся, что вы просто уедете. Записка с угрозой, должно быть, и правда дело рук старшего Громова и кого-то из мальчиков, но цианистый калий в лекарство Шувалова подмешал кое-кто другой. Надеялся, что после смерти Платона Алексеевича вам станет не до расследования прошлого Татьяны Тарнавской, или же, если вскроется факт наличия яда – вы станете первым подозреваемым в убийстве, и тогда вам будет тем более не до монастыря. Полагаю, убить вас он собирался лишь в крайнем случае. Убийство – это всегда разбирательство, следствие, официальные допросы, поиск старых документов. А этому человеку, как вы понимаете, очень бы не хотелось, чтобы кто-то копался в его документах и ворошил его прошлое. Потому-то он выстрелил в крайнем случае, и, скорее всего, намеренно выстрелил в воздух, а не в вас – чтобы смерть вашу списать на случайность. Это ведь лес, там нередко охотятся. А лошадь испугалась и понесла. Нелепая случайность, якобы!

Но Кошкина это не убедило:

— Не вижу причин, почему бы все то же самое не сделать Игнату Громову, – пожал он плечами.

— Да как же не видите?! – начал выходить из себя Кирилл Андреевич, начал повышать голос и гневаться. – Ведь я на пальцах вам все объяснил! Давайте еще раз…

Выслушивать его снова Кошкину не пришлось: с улицы донесся скрип подъезжающего экипажа, и Ольга, как подстреленная, вскочила и бросилась к окну.

— Саша вернулась… – пояснила она, но как будто немного расстроенным тоном.

— Неужто кого-то еще ждете в такой час? – едко поинтересовался Кирилл Андреевич. И тоже подошел к окну.

— Нет, кого я могу ждать?.. Но Саша не одна. О, Господи…

Она ахнула и, не договорив, побежала из библиотеки прочь – должно быть, встречать приехавших.

— Не поверите… – объяснил за нее Воробьев, изо всех сил разглядывая кого-то в окно. – Александра Васильевна привезла Виноградову! То есть, настоящую Татьяну Громову. И не только ее одну…

Во всем Зубцове, кроме мошенницы Тарнавской и покойного теперь уже Игната Громова, оставался лишь один человек, который не мог не понимать, кто есть кто, и чье слово имело вес. Настоятель Успенского собора и священник Михаил Осипов. Он не мог не понимать, что женщина, выдающая себя за прежнюю его невесту, подругу детства и юности, с которой он был сговорен, сколько себя помнил – это вовсе не Татьяна Громова, и она даже не особенно на нее похожа.

И, тем не менее, все эти годы молчал.

Тата Громова бросила тогда еще семинариста Осипова и сбежала из города – чем, вероятно, оскорбила его не меньше, чем собственных родителей. И все-таки спустя годы, обвиненная во всех мыслимых грехах – она осмелилась просить приюта и помощи именно у отца Михаила.

Саша осознала это, поняв, что кроме как к бывшему жениху Виноградовой податься больше просто некуда. Тем более что, по словам Кирилла Андреевича, та и прежде искала встречи с батюшкой возле Успенского собора.

И Саша не ошиблась.

— Я видел, конечно, с первого дня видел, что она – не Татьяна, – не собирался отрицать батюшка. – Знать, слишком зол был, вот злость мне и затмила разум. Посчитал за лучшее, ежели солгу. Даже когда матушка Татьянина жива была да спрашивала у меня совета, сказать ли людям правду, или умолчать да оставить сироту в доме, как родную дочку – каюсь, взял грех на душу. Сказал, что ради благого дела, можно и солгать. Поклялся все сохранить в тайне – ровно до той поры, как настоящая ее дочь объявится. А ведь я и не думал, Тата, что когда-нибудь это случится…