Книга Пепел золотой птицы, страница 156 – Анастасия Логинова

Квинтэссенцией всех ошибок Игната Громова и стало нынешнее утро, когда его любовница потребовала поехать в гостиницу с ружьем и уничтожить корень ее проблем да беспокойств. Нет, не директоршу Виноградову, которая по ее задумке должна была быть обвинена в убийстве, или же просто тихо и навсегда скрыться, не смея никогда назвать настоящего имени.

Да и их с Воробьевым Тарнавской вроде как убивать не за чем. Они ей, скорее, помогали, чем мешали, если уж говорить прямо. К тому же, Воробьев тем утром громко и во всеуслышанье заявил, что сейчас же отправится на вокзал в Ржев – в попытках догнать Виноградовых… В номере гостиницы никого их сыщиков в этот час оказаться было не должно.

Нет, более всего Тарнавскую беспокоил именно Агафонов – теперь, увидев фотокарточку из Парижа, Кошкин всецело осознал, насколько, он ее беспокоил. Ведь пятнадцать лет назад тот проводил следствие и не мог не знать, кто именно называется именем Татьяны Громовой. Однако правду эту он от отца Татьяны скрыл, бог знает по каким причинам. Возможно, потому что искать пропавшую купеческую дочку в Париже во всех смыслах интересней и выгодней, чем искать ее в тверском захолустье. А возможно, потому что лже-Татьяна ему что-то пообещала. Уговаривать она умеет. Как бы там ни было, за молчание да содействие Агафонова пришла пора платить, и платой, очевидно, стало замужество Ольги за его сыном.

Выполнять же обещание Тарнавской, разумеется, не хотелось. Это положило бы конец добрым ее отношениям с сестрой, да еще и вынудило бы иметь под боком того, у кого ей до конца жизни придется быть на крючке.

Как был у нее самой на крючке Игнат Громов.

— Очевидно, что бы там ни думала Тарнавская, Игнат Громов точно был не против забрать с собой и мою жизнь, и вашу, Воробьев. Он стрелял в нас обоих. Видимо, слишком рьяно мы взялись за следствие, и едва ли ему хотелось бы, чтобы всплыла правда о его племяннице. Выходит, для этого он сперва пытался вынудить меня уехать, а потом и убить.

— Это не он стрелял в вас, я же объяснял! – раздраженно отмахнулся Воробьев.

Об этом они говорили и в Златолесье, и в дороге, но Кошкину по-прежнему объяснений товарища казались надуманными. Как и присутствие в истории кого-то третьего. Для крохотного да тихого города Зубцова и парочки Громова с Тарнавской хватало с лихвой…

— Смерть Агафонова, без сомнений, на его совести, но, полагаю, что Громов и в себя не стрелял, не только в вас! – стоял на своем Кирилл Андреевич. – Это сделал человек, который тоже неплохо владеет охотничьим ружьем, но, видимо, не столь хороший охотник, как старший Громов. Немаловажный момент: в отличие от Громова этот человек опасался именно вашего разговора со Светланой Дмитриевной, а не просто вашего расследования прошлого Тарнавской! Он выстрелил в вас у самого монастыря, когда очевидным стало, что беседа ваша неизбежна. Хотя мог бы избавиться от вас куда раньше, согласитесь – вы полдня ехали по лесу в одиночку.

Из-за присутствия рядом Ольги Ивановны говорили крайне тихо, искоса поглядывая на нее, и избегая прямо называть имена и события.

Что такого Светлане могла рассказать ее случайная знакомая из поезда, оставалось лишь гадать… О том говорили еще в Златолесье, и Светлана никаких компрометирующих кого-либо деталей припомнить не смогла – разве что косвенное признание Виноградовой в преступлении. Воробьев все-таки сумел ухватиться за одну крохотную деталь, и на основе ее сделал целый многозначительный вывод… ну а Кошкин полагал, что приятель попросту ошибается. Что стрелял в него именно что Игнат Громов, а все прочее – нелепое совпадение.