Книга Развод по правилам и без, страница 74 – Лана Ривера

Её руки трясутся — я вижу это даже в полумраке. В правой она сжимает телефон, и он треснул так, что паутина разбитого стекла закрывает почти весь экран. В центре — тёмное, липкое пятно, похожее на засохшую кровь, хотя это может быть просто чернила или грязь. Но она держит его так, будто это не гаджет, а единственная нитка, за которую она ещё держится. Пальцы побелели, костяшки выпирают. Я опускаюсь перед ней на корточки, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь джинсы.

— Что случилось? — мой голос тих, но внутри меня всё сжимается. — Мария, вы в порядке?

Она качает головой. Телефон дрожит в её руке, и я слышу, как треснутое стекло тихо поскрипывает от её сжатия. Она поднимает на меня взгляд, и я вижу, как её губы шевелятся, прежде чем из них вылетает звук.

— Он знает, — говорит она, и голос её чужой, сухой, как шуршание бумаги. — Никита звонил в 6 утра. Сказал… — она запинается, и я вижу, как её пальцы сильнее впиваются в телефон, трещины расходятся ещё на миллиметр. — Сказал, что если я отдам вам документы, он уничтожит меня. У него люди. Они следят.

Я смотрю на неё, и внутри закипает что-то — не злость, нет, это холоднее. Это сталь. Я чувствую, как она распрямляет мой позвоночник, как заостряет каждое движение.

— Документы у вас? — спрашиваю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала.

Она поднимает взгляд. В нём — страх, но и что-то ещё. Слабая искра. Надежда.

— Я спрятала их, — говорит она, и я замечаю, как она судорожно перехватывает телефон другой рукой, будто боится уронить. — Вчера вечером. Испугалась, что он придёт. Они в старом чемодане под кроватью. Я не знаю… — она замолкает, и я вижу, как дрожат её губы. — Он убьёт меня.

Я кладу руку на её плечо. Плечо холодное, даже через ткань.

— Дайте мне их, — говорю я, и каждое слово падает как камень. — Я отвезу юристу. Вы не будете замешаны. Я скажу, что нашла их сама. Он не узнает.

Она смотрит на меня долго, слишком долго, и я чувствую, как каждая секунда вибрирует в воздухе. Потом она медленно, будто с трудом разжимая пальцы, кладёт телефон на пол рядом с собой — и я вижу, что он остаётся включённым, экран треснул, но подсветка ещё горит, как агонизирующий глаз. Она встаёт — и я слышу, как хрустят её суставы. Идёт в спальню. Тишина, потом звук шагов под кроватью, металлический лязг защёлки. Через минуту она возвращается, держа в руках папку — толстую, пожелтевшую, с выцветшими чернилами на корешке.

— Здесь всё, — говорит она, и голос её становится чуть твёрже. — Отчёты за два года. Платежки. И письмо, где он угрожал мне увольнением, если я расскажу. Я сохранила.

Я беру папку, и она тяжёлая, как кирпич. Смотрю на неё, и внутри меня поднимается что-то, что я не могу назвать — не облегчение, нет. Этовес. И я готова его нести.

— Спасибо, — говорю я. — Я больше не подведу вас.

Она качает головой, и я вижу, что она плачет — беззвучно, и слёзы текут по её щекам, падают на мятый воротник.

— Идите, — говорит она. — Пожалуйста. Не дайте ему победить.

Я сжимаю папку, и уже поворачиваюсь к двери, но останавливаюсь. Возвращаюсь к ней, сажусь рядом на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Мария, — говорю я тихо, почти шёпотом, — не оставайтесь сегодня дома. Снимите номер в «Северной», скажите, что от меня. Я оплачу. И не отвечайте на незнакомые номера.