Книга Развод по правилам и без, страница 3 – Лана Ривера

— Аня, — Вероника накрывает мою ладонь своей. — Дыши.

— Он же в командировке, — мой голос звучит чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Он сказал — до четверга.

— Аня…

— Он сказал — до четверга, — повторяю я тише, будто если произнести это снова, реальность переставится обратно на место.

Реальность не переставляется. Реальность сидит в десяти метрах от меня, в моей подарочной рубашке, и улыбается так, как не улыбался мне уже год.

Мария Владимировна — Маша, поправляю я себя, потому что иначе это слишком абсурдно, слишком официально для женщины в облегающем платье — поворачивает голову. Короткое, лёгкое движение. И видит меня.

Я смотрю, как улыбка медленно сползает с её лица. Как рука с бокалом замирает на полпути. Как взгляд резко, предупреждающе метается к Николаю.

Он оборачивается посмотреть, что её так испугало.

Наши взгляды встречаются через весь зал — через дюжину чужих столиков, гул разговоров, звон посуды, через семнадцать лет, которые я вкладывала в это, как в стену, которая должна была стоять вечно, — и которая только что рухнула.

Сначала на его лице — узнавание. Потом, на короткую долю секунды, прежде чем он успевает взять себя в руки — не вина, не раскаяние, а голая, неприкрытая досада. Будто его поймали не на измене, а на опоздании.

А потом он отбрасывает салфетку и встаёт.

— Коля, — Маша хватает его за рукав, но он стряхивает её руку резким, почти грубым движением.

Я смотрю, как он идёт через зал — быстро, размашисто, лицо закрытое, почти неузнаваемое. Это его лицо, которое я знаю семнадцать лет. Это лицо человека, который не пришёл объяснять. Который пришёл управлять.

Я не успеваю встать. Не успеваю даже выдохнуть. Он уже здесь — руки упираются в столешницу, бокалы подпрыгивают, тёмно-красная капля расплёскивается на белую скатерть. Его одеколон. Тот самый, что я выбирала сама. Запах, от которого раньше становилось спокойно — сейчас буквально перекрывает воздух.

Звук в зале становится далёким, ватным, будто уши заложило. Только дождь за окном. Только кровь в висках. Только звон, который становится громче, громче, громче — пока его ледяной, слишком спокойный голос не пробивает эту глухоту насквозь.

— Выйди со мной.

Не просьба. Приказ. Тихий, почти любезный по форме — и твёрдый, как закрытая дверь, по содержанию.

Я смотрю на его руки, упёртые в столешницу. Обручальное кольцо поймало отблеск светильника — тонкое, золотое, то самое, которое я выбирала сама, потому что он сказал: «Выбирай, какое хочешь, мне всё равно». Я тогда решила, что это доверие. Сейчас думаю — может, просто равнодушие. Просто я не умела слышать разницу.

— Коля. — Вероника произносит это ровно, без интонации — так говорят люди, которые очень сдерживаются. — Может, ты сам выйдешь?

Он даже не смотрит на неё.

Я ставлю бокал на стол — руки не слушаются, бокал стукает громче, чем нужно, и пара за соседним столиком одновременно поворачивает головы. Встаю. Не потому что он приказал. Просто потому что если я останусь сидеть ещё секунду, что-то во мне сломается прямо здесь, на виду у всего зала, и этого я не хочу. Не здесь.

— Я сейчас вернусь, — говорю я Веронике.

Она смотрит на меня взглядом, в котором одновременно: «я иду с тобой» и «ты справишься». Я не знаю, правда ли это второе.