Книга Болевой порог, страница 46 – Ольга Вечная

Отвечаю такой же наглой усмешкой. Так и стоим друг напротив друга, пока он вдруг не начинает смеяться:

— Кто бы тебя потом на работу взял после таких схем.

— Ты бы не чухнул.

— Мышь выросла и решила стать крысой? Ну вообще, даже ожидаемо.

— Что, энтузиазма поубавилось? - отвечаю с тем же выражением лица. Он стреляет глазами на носы ботинок, размышляет, и я продолжаю: - Прайс и правда отложил мое увольнение. Работать с тобой неприятно, твои попытки стать душой коллектива просто смешны, но при условии, что тебя одолела внезапная амнезия, за деньги я бы потерпела, а там… как знать, может, и кинула бы. Теперь все изменилось, и нам лучше держаться подальше друг от друга. Заметь, я тебе ни разу не писала, кроме как по делу, не искала твой адрес, не караулила у подъезда. Ты тоже просто оставь меня в покое.

Молчит некоторое время, размышляет.

— Вот так совпадение, да? - произносит чуть другим тоном. Полагаю, попытки примирения остались в прошлом. - Такая встреча, ещё и в Питере. Я даже провел тебе осмотр, - смеётся и потирает лоб, мол, бывает же в жизни, - прикол. Как ты мне пальцы не отгрызла, не понимаю.

Раньше бы он обязательно добавил «своими мышиными зубами», и я оцениваю уровень зрелости.

— Не успела.

— А к неврологу все же сходи, мой диагноз тебе подтвердят.

— До твоего появления все было нормально.

Снова молчит пару ударов сердца.

— Даже так.

Бросает очередной внимательный взгляд, которым обычно медики сканируют на приемах пациентов. И чем дольше смотрит, тем сильнее меняется выражение лица. Вспоминает детали?

— Да ладно, неужели настолько все серьёзно? - бросает неприятным тоном. - До сих пор? - как будто ему даже льстит уровень своей значимости в моей жизни.

— Слушай, Захар, - я абсолютно серьёзна, но и спокойна, не истерю, не плачу, я даже называю его по имени, о чем даже помыслить не могла в школе, - с последствиями многолетнего буллинга я разберусь сама, как разбиралась до этого. Делать вид, что все забыла, не буду. Но и драматизировать - тоже.

— Ты уже драматизируешь.

— Ты вообще помнишь, почему я перестала ходить в школьную столовую? Прятала куртку в пакет? Почему по двадцать минут сидела в туалете после уроков и ждала, пока все разойдутся? Ты можешь себе представить, сколько раз я просила маму перевести меня в другую школу?

Вопросы даются удивительно легко. Помню, как рыдала и захлебывалась, когда мы дошли до них на приеме у психолога. Сколько прошло времени, прежде чем вообще решилась начать откровенно разговаривать.

Кровью не истекаю. Да, рана ноет, безусловно, но не так дико, чтобы загибаться. Я стою ровно и говорю это ему, глядя в глаза.

Желваки на челюсти дергаются.

— Скажи, мне просто интересно: ты хоть раз задавался вопросом, почему я вдруг исчезла посреди учебного года?

Он открывает рот.

Закрывает.

Молчит.

— Мне пора, дочка ждет ужинать, - показываю вибрирующий телефон. - И так задержалась.

Разворачиваюсь:

— Прощай, Морев. Удачи с ремонтом.

Иду к калитке, прикладываю ключ, а сама жду. Вот сейчас что-нибудь скажет, уколет, съязвит, рассмеётся. Кровь бахает в висках. Калитка щелкает, я захожу во двор. Руки трясутся так сильно, что не сразу попадаю ключом в домофон.

Всё ещё жду удара, но за спиной по-прежнему тихо.

Кузя (наш студент-айтишник) на связи с самого утра, что большая редкость. Он в сердцах жалуется на Крапивина (it-директора Морева), который пообещал при встрече перевернуть табуретку и посадить Кузеньку на уголок.