Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 28 – Ирина Савицкая

— Я не храплю, — возмутился он, но в его голосе не было злости — только усталое, тёплое удивление, будто он впервые слышал этот разговор, хотя, наверное, слышал его много раз от кого-то другого.

— Храпишь, — настаивала Вера. — Глеб рассказывал. Он сказал, что однажды ночевал в твоей гостиной и слышал, как ты сотрясаешь стены.

Савва усмехнулся — впервые не горько, не зло, не насмешливо, а почти по-человечески, как усмехаются мужчины, когда их застают врасплох, но это приятно.

— Глеб много себе позволяет, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только усталая, почти нежная насмешка. — Надо будет с ним поговорить о границах личного пространства.

— Он хороший, — сказала Вера, и она не врала. Глеб, с его блокнотом для стихов и краснеющим лицом, был единственным в этом доме, кто смотрел на неё не как на вещь, а как на человека. — Ты его не трогай. Обещай.

— Не трону, — пообещал Савва, и его рука на её затылке сжалась чуть крепче. — Если ты будешь хорошей девочкой.

— Я никогда не была хорошей, — ответила Вера, и это была правда, которую она долго прятала под маской удобной медсестры, заботливой сестры, тихой тени. — Я была удобной. Это разное.

Они замолчали, и тишина, которая наступила после этих слов, была совсем не похожа на ту, что встретила их у дверей. Теперь она была наполнена — их дыханием, их запахами, их молчаливым согласием. Где-то внизу, на первом этаже, скрипнула половица — Вадик подслушивал, прижавшись ухом к двери гостевой комнаты или, может быть, стоя на лестнице, боясь пропустить хоть слово. Но Вере было всё равно. Пусть слушает. Пусть знает, что она не боится. И он тоже.

Пусть Вадик, с его масляными глазами и мокрыми ладонями, понимает: та Вера, которая стояла на коленях в гараже три дня назад, умерла. На её месте родилась другая — та, которая смотрит в лицо убийце и не отводит глаз, та, которая сама звонит и говорит правду, та, которая лежит в постели палача и чувствует себя не жертвой, а хозяйкой положения.

Свеча догорела до половины, и пламя, дрожа, отбрасывало на стену их общую тень — две фигуры, слившиеся в одну, как будто они действительно были отражением друг друга, как будто не было между ними ни гаража, ни крови, ни унижения. Только этот момент — тёплый, тихий, почти невозможный.

Вера закрыла глаза и почувствовала, как засыпает — не проваливается в черную бездну, как раньше, а медленно погружается в сон, как в тёплую воду, в которой не страшно утонуть. И последнее, что она услышала перед тем, как сознание оставило её, было его дыхание — ровное, спокойное, и где-то на грани слышимости — его голос, едва различимый шёпот:

— Спи. Я рядом.

Утром её разбудил звук льющейся воды, и Вера, ещё не открыв глаз, поняла, что Савва стоит под душем, потому что дверь в ванную была распахнута настежь, а из проёма тянуло паром и запахом можжевельника. Она приподнялась на локте и сквозь матовое стекло душевой кабины увидела его силуэт: широкие плечи, узкие бёдра, а по спине, от лопаток до поясницы, разбегались татуировки, которые при намокании казались живыми, будто змеи, пробудившиеся после зимней спячки. Она не знала, зачем встала с постели и подошла к двери, зачем остановилась на пороге, чувствуя, как пар оседает на её голых руках, как капли воды долетают до лица — наверное, потому, что в этот момент она забыла бояться, а может быть, потому, что привыкла подчиняться его молчаливому присутствию, которое заполняло всё пространство вокруг.