Книга Кровный омут, страница 179 – Наталия Лирон

— Мам, ты мне зубы на заговаривай, – он смотрит на меня подозрительно, – просто говори как есть.

— Слушай, мы ведь договаривались с тобой не врать друг другу. – Сажусь на подоконник. – Я взяла на работе отпуск на месяц за свой счет. Пока так, а дальше понятия не имею.

Неделю назад, когда я рассказала о смерти его бабушки, он спросил прямо – нужно ли ему идти прощаться и присутствовать на похоронах. И я ответила, что только если он хочет, а заодно сказала, что ничуть не обижусь, если не захочет. Он и не захотел. Я поняла его без всяких объяснений. Он нормальной-то и не помнил ее почти. Только то, как Тоня в болезненных приступах собственного сумасшествия приводила его к ней, будто марионетку. Он должен был сидеть на полу – голова на коленях у бабушки, та гладит его, перебирая волосы, называет Женечкой и говорит, что ей становится легче. От одной этой картины выворачивало наизнанку. Так что его нежелание прощаться с бабушкой я поняла и приняла совершенно спокойно.

Гораздо сложнее было сказать, что я подумываю о возвращении в монастырь.

После того разговора с отцом Александром, спустя пять лет, мы с Кирой все-таки поехали туда как обычные миряне – просто помогать восстанавливать обитель.

Матушка Агафия – святая душа, встретила меня не с распростертыми объятиями, но с пониманием. Мы тогда долго разговаривали, я рассказала ей всю свою историю, познакомила с сыном, и она смягчилась еще больше.

Кириллу было очень непривычно это все – поначалу он настороженно глазел на «настоящих монашек» и священников, которые тоже участвовали в строительстве нового монастыря, но потом уяснил, что никто его не собирается насильно тащить на исповедь или заставлять молиться, и успокоился.

Так мы и стали ездить туда довольно часто – когда могли и хотели. Работы там было много, и помогающие руки были очень нужны. Я молилась, просила прощения у сестер за то, что тогда бросила их в беде. С кем-то удавалось поговорить, с кем-то не очень, но это меня не слишком беспокоило. Тогда мы просто выстраивали с сыном наши отношения, снова обретая друг друга, реставрация обители нам в этом сильно помогала, сближая общим делом, а остальное было вторично.

— Мам, – сейчас он смотрит на меня снизу вверх, – если матушка Агафия разрешит тебе остаться – ты останешься?

— Не знаю, – внутри все сжимается, – мне очень важно, что ты думаешь на этот счет…

— Только не говори мне, что если я буду возражать, то ты не поедешь! – Конечно, он не хочет брать на себя такую ответственность, хотя я уже почти готова была сказать именно это.

— Коть…

— Мам!

— Послушай, – я чуть задерживаю дыхание – трудно говорить как есть, – когда бабушка умерла… Даже не знаю, как объяснить…

— Не надо ничего объяснять, – серьезно говорит он, – я понимаю.

Не сразу, по мере того как он становился старше, я рассказала ему все. И про секту Предела, и про те роли, которые в ней играли мои родители – его бабушка и дедушка, – и про Жеку, и про Тоню.

— Понимаешь? – озадаченно клоню голову.

— Конечно, – кивает, – даже я ощущал ее присутствие, хоть мы об этом и не говорили никогда. Как тяжелый камень на груди.

— Хм… – Мы и правда никогда про нее не говорили. – Знаешь, ты очень точно это описал.

— Так что там про монастырь? – Он приподнимает одну бровь. – А?