Книга Кровный омут, страница 175 – Наталия Лирон

— Ничего, – шепчет он одними губами, – с Богом, – и крестит меня, пока я разворачиваюсь и выхожу, оставляя его стоять под сводчатым потолком храма.

Сейчас

Господи, да кто там такой настойчивый?!

Телефон трезвонит долго. И как только заканчивается один вызов, тут же раздается новый звонок.

Накидываю халат на мокрое тело и выхожу из ванной. Из открытого окна жарит небывалое в Петербурге лето. Последнюю неделю стоит плюс тридцать, и город изнемогает в сумасшедшем зное.

— Кому там так подгорает? – Хм… незнакомый номер. – Але?

— Здравствуйте, мне нужна Перепелкина Софья Максимовна, – женский казенный голос.

В одну секунду напряжение взлетает:

— Да, это я. А что такое? Здравствуйте.

Сердце тарахтит гулко и часто. Так… где Кирилл? После института они с Дашкой собирались… Куда ж они собирались-то? Он же говорил… А потом ко мне? Или нет? Сегодня что, среда? Голова мгновенно пустеет.

— Решетникова Анастасия Владимировна – ваша мать? – монотонно, будто говорит робот.

— Гм… – кулак, минуту назад схвативший за горло, исчезает. Выдыхаю. – Да. Что-то случилось?

— Меня зовут Егорова Валентина Валерьевна, я старшая медсестра отделения, в котором лежит… лежала ваша мать. Она вчера скончалась. Приношу соболезнования, – раздается голос без малейших признаков соболезнования.

— Гм… – не знаю, что ответить. Лето за окном становится жарче.

— Тело забрали в морг, – продолжает робот, – запишите адрес.

— Э-э-э… сейчас, – перехожу на кухню. Карандаш, листки. – Диктуйте.

— Там ждут дальнейших распоряжений, – голос чуть теплеет, – и по поводу вашей матери, ее смерти… В последнее время просветлений почти не было, однако за неделю до кончины…

— Спасибо, не нужно подробностей, – резко обрываю я.

— Кхм… понятно. Еще раз соболезную. Всего доброго. – Валентина Егоровна… или Валерьевна отключается, не дожидаясь моего «до свидания».

Кладу телефон на стол. Тихо. За окнами пыльными тополями летит июль. Из-за слез он туманно расползается и снова складывается в жаркую недвижность.

Прикрываю глаза – далекое-далекое… почти забытое, полузадушенное воспоминание. Мне года три или еще меньше. Детский сад. Меня муторно рвет прямо за столом, сразу после завтрака. Толстая воспиталка, скривившись, отворачивается и орет нянечке, чтобы та пришла убирать. Потом сдирает с меня грязное, моет лицо с мылом над раковиной и переодевает в чужие сухие вещи, оглядывает, крепко берет за руку и отводит в медпункт.

Врачиха, которую я почти не помню – только белый халат и очки с толстыми стеклами на носу, – усаживает меня на жесткую кушетку и сует холодный градусник под мышку, через минуту достает и цокает языком. Мне холодно. Очень холодно и страшно. Тетки между собой о чем-то переговариваются, будто меня рядом нет, косо поглядывают и брезгливо подергивают губами из-за того, что я доставляю им кучу хлопот.

— Оставляй тогда в изоляторе, – говорит нос с толстыми стеклами. – Если мамаша не явится через пару часов, вызовем «Скорую». Мало ли что – может ветрянка какая-нибудь.

Я почти ничего не понимаю, только очень не хочу «Скорую».

— Иди ложись на кровать, Решетникова, – врачиха заводит меня в белую-белую комнату с четырьмя таким же белыми, идеально заправленными кроватями и указывает на ту, что ближе к дверям. – Раздевайся и ложись. Мы маме твоей позвоним. Если она не приедет через два часа, вызовем взрослого врача и поедешь в больницу. А пока на тебе таблетку – разжуй и запей.