Книга Что скрывает прилив?, страница 79 – Мария Орунья

— Что? Куда уезжаешь?

— В Сантандер. Сниму квартиру. Ты должен продолжать свой путь без меня.

— Ты о чем?

Оливер почувствовал, что разом теряет контроль, терпение и спокойствие.

— Какой еще, к чертовой матери, мой путь? Это наш путь, Валентина, наш! Мы преодолеем это вместе, я тебе обещаю.

Она впервые сменила тон – возможно, чтобы найти в себе силы для того, что собиралась сделать. Суровость и ирония в ее голосе удивили Оливера.

— Тебе не надоело, а? – Она смотрела на него так, будто у нее впервые появилась возможность его разглядеть. – Ты не устал все время быть идеальным джентльменом, вечно приятным, вечно оптимистичным? Не задолбался еще без конца тащить на себе чужое дерьмо?

— Что?.. Baby, тебе нехорошо, я сейчас позвоню доктору и…

— Не надо никому звонить, Оливер. Доктора нам уже все сказали. Я не смогу родить тебе детей – никогда не смогу. Я потеряла селезенку, у меня повреждена поджелудочная. Сколько мне, по-твоему, осталось здоровой жизни? Ты молод, еще встретишь замечательную женщину, я уверена. Завтра я уеду, а ты со временем поймешь, что так лучше.

Оливер не верил своим ушам.

— Что ты несешь? Да что ты такое несешь? Ты не видишь, что я люблю тебя? Совсем не видишь?

Он отступил на пару шагов, а Дюна, обычно радовавшаяся, что хозяева вышли на террасу, тихонько сидела в сторонке, будто чувствовала, что для игр сейчас не время. Оливер снова приблизился к Валентине и взял ее за руки, стараясь не дать воли слезам.

— Ты из-за этого? Из-за детей? Захотим детей – усыновим. Я тебя люблю, а не кого-то другого! Неужели ты не понимаешь?

— Все я понимаю, Оливер, – ответила она с невыносимым спокойствием. – Это проще, чем кажется. У нас всего одна жизнь, и нужно в ней делать то, чего хочет сердце. А твое сердце хочет семью, и, по-моему, это замечательно. И оттого что сейчас ты хочешь поступить правильно, это желание не исчезнет.

— Я просто хочу быть с тобой, мне больше ничего не нужно.

— Сегодня не нужно, да. Сегодня этого достаточно. А завтра? А через пару лет, когда наша жизнь никуда не продвинется, а ты будешь смотреть, как чужие дети играют в парке?

— Я был бы сумасшедшим, если бы для меня счастье зависело от того, есть у меня дети или нет, Валентина. Не буду отрицать, мне бы очень этого хотелось, но дети рождаются, вырастают и покидают дом, а семья – это ты и я. И если бы я захотел детей, я бы усыновил – и все тут.

— Это было бы не то.

— Почему нет? – В его голосе сквозило отчаяние. – Больше всего на свете мы любим человека, с которым создаем семью и с которым как раз не связаны по крови. И потом, есть же столько разных моделей семьи, for heaven’s sake!^[18]

— У меня опасная работа, я не могу взять на себя обязательство заботиться о семье, неважно какой модели. И я тебе напоминаю, что мне не так долго осталось. А жить с больным человеком – представляешь, каким бременем это может стать? Ты не сможешь на меня рассчитывать, я буду подводить и со временем, и со всеми обязанностями.

— А как справляются остальные женщины-полицейские по всему миру?

— Не знаю, – тихо ответила она. – Наверное, доверяют кому-то другому заботу о детях или занимаются только кабинетной работой. Но я-то не могу сидеть за столом и перекладывать бумажки, Оливер!

— Я не прошу тебя приносить никакие жертвы, мне этого не нужно. Я люблю тебя больную и здоровую, с селезенкой и без селезенки, черт возьми! Работай так, как считаешь нужным, а я буду сидеть дома и возьму на себя все остальное. Чего тебе еще надо? Скажи!