Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 99 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

В середине ночи меня сменяет на страже Скоморох.

Просыпаюсь под утро: кашляет Салдин. Не в первый раз, но сильнее прежнего. Долго и надрывно, от самой груди. Нехороший кашель. Не помогли мои стельки.

– Ав-най, отец. – Протягиваю ему рукавицы, а сам прячу ладони под мышками. Встану – что-нибудь придумаю. – Не спорь.

Он не спорит. Только плечи вздрагивают в темноте.

Плясунья придвигается с другого бока и обнимает старика. А когда за тучами поднимается солнце, старый Сокол встаёт на одну ногу. Складывает на груди ладони. Дышит.

* * *

— Возьми, пожалуйста. – Она, как и в первый раз, садится рядом.

— Боюсь, твои мне будут малы, госпожа, – отшучиваюсь, показывая медвежью лапищу. На ладони бледнеют шрамы.

— Они не мои. Брата… были.

Не успеваю опомниться, как она берёт меня за руку и натягивает варежки – из серой шерсти, большие, видно, что с любовью связаны. Кто знает, может быть, княгиней. Я никогда вещей, оставшихся от мёртвых, не носил, а тут… Как отказаться? Оскорбить доброту легко.

— У меня другие есть, – поспешно говорит она. – Эти просто… на удачу.

— Спасибо, госпожа.

Она отходит к Салдину – вести немые разговоры, а я стою, как верстовой столб, к земле приросший. Что-то ворочается в груди: не то горько, не то радостно.

* * *

После этого Плясунья говорит со мной чаще. Охотнее. Скоморох бросает хмурые взгляды. Я только хмыкаю. Ему тревожиться не о чем: ту нить, что протянута между ними и видна даже мне, ни нож не разрежет, ни ветер не порвёт. Здесь, на вершине пика, мы с Салдином для княжны – просто попутчики, а он – целый мир, на котором всё держится.

Мне это чувство знакомо. Я свой мир однажды потерял. Упустил, как воду сквозь пальцы. Горюй, не горюй – не воротишь.

* * *

Когда из-за очередного выступа показывается Башня, все замирают. Плясунья запрокидывает голову. Сокол что-то шепчет: если молитву, то пускай она поможет.

С виду крепость кажется руинами, наполовину вросшими в тело горы. Не белая, скорее желтовато-серая, сложенная из плит известняка. В проклятия я верю, как ни странно, а в сказку про драконий хребет – не очень.

Останавливаемся в небольшой пещерке: ещё не стемнело, но силы лучше поберечь. Пока вскипает вода, мы со Скоморохом обмениваемся взглядами. Припасов хватит на несколько дней. Назад пойдём впроголодь – не обязательно быстрее, чем вверх.

Плясунья вскрикивает в темноте. Когда подносим лучину, становится ясно, отчего: в глубине пещеры, привалившись плечом к валуну, сидит женщина. Не скелет даже: обглоданная морозом плоть держится на костях. К груди прижат свёрток: что-то увесистое завёрнуто в тряпицу. Никто из нас не тревожит покой. Похоронить бы, как положено, да негде. Вокруг только лёд и камень.

Княжна больше не дрожит. Уходит к очагу, поближе к Салдину. Стыдится того, что испугалась мёртвой.

Зря. Я бы тоже испугался.

* * *

Из-за снега тропу почти не видно. Ползём еле-еле, «дышим» всё чаще.

Проклятая башня приближается нехотя, будто и впрямь бережёт что-то от чужаков. Интересно, многие ли попадали внутрь?..

Стоит об этом подумать, как нога ухает вниз. Отступаю в сторону на шаг, а мимо со свистом летит камень.

— Берегись! – Ветер заглушает крик. Я успеваю оттолкнуть идущего впереди Салдина.

Скоморох оборачивается. Ладонь тянется к поясу, но не успевает. Второй камень, пущенный из самодельной пращи, ударяет его в висок. Певун взмахивает рукой, пытаясь удержать равновесие, но оскальзывается. Два шага назад – медленных, как сквозь студёную воду, – и он падает в пропасть спиной вперёд.