Книга Исповедь смертного греха 2, страница 19 – Макс Вальтер

Как вдруг меня словно током ударило…

Грех⁈ Они назвали меня Грехом? С лёгкой руки учёного, который просто раздражённо махнул рукой. А полковник с чего-то счёл это имя удобным. Я не знал, что чувствовать по этому поводу. С одной стороны, это было почти оскорбление, а с другой — в этом имени было что-то… правильное, что ли? Не знаю… Я не был святым. Я убил Джонсона, пусть и чужими руками. Я сломал Викульцева, уничтожил его репутацию и будущее. Я изувечил Бирина, закатал в грязь Сысоева и застрелил инженера «Рудкоффа». Грехов на мне и правда хватало. И, кажется, это имя действительно подходило мне больше, чем любое другое.

Я усмехнулся про себя. Что ж, пусть будет Грех. Звучит не хуже, чем просто Горячев. Да, мне определённо это нравится.

Где-то внутри меня продолжали работать наниты. Я чувствовал их теперь уже не как боль или зуд, а как странное, едва уловимое движение. Словно по костям пробегали крохотные электрические разряды. Слишком слабые, чтобы причинять неудобство, но достаточные, чтобы напоминать о себе. Они стали неотъемлемой частью меня, и хочу я того или нет, мне придётся учиться жить с ними в симбиозе. Да, пусть я бракованный, но я всё ещё жив. Впрочем, вся моя жизнь выглядит так, словно я уже родился с изъяном. И ничего, пока ещё жив, относительно здоров и готов доказать всем остальным, что мой дефект, можно легко превратить в преимущество.

Два дня пролетели быстро. Меня больше не мучили тестами и не пичкали препаратами. Только регулярно брали кровь, мерили давление и температуру, сверяли показатели. Михаил Сергеевич ходил вокруг меня кругами, как кот вокруг миски со сметаной, и постоянно что-то бормотал себе под нос, поглядывая на результаты анализов. Один раз я услышал, как он сказал своему ассистенту: «Это просто феноменально. Полная автономия нанитов. Мы даже не мечтали о таком». Ассистент что-то ответил, но я не расслышал.

Вечером второго дня меня навестили друзья. Дверь открылась, и в палату с шумом и хохотом ввалились Санёк, Мишка и Дашка. Живые, здоровые, с горящими глазами. У Мишки правая рука больше не висела на перевязи. Он свободно двигал ею, и только лёгкий шрам на локте напоминал о травме. Дашка выглядела… иначе. Всегда бледная, немного сутулая, она теперь держала спину прямо, а в движениях появилась какая-то новая, незнакомая мне плавность. Санёк, наоборот, казался таким же, как прежде, но я заметил, как быстро он окинул взглядом палату, оценивая обстановку. Новая, профессиональная привычка аналитика.

— Живой! — заорал Мишка с порога и бросился меня обнимать. Я едва успел подставить плечо, чтобы он не сломал мне рёбра. — А мы уж думали, ты там, на радуге…

— Чего? На какой ещё радуге? — не понял я.

— Ну, типа, умер, — пояснил Санёк, присаживаясь на край кровати. — Нам сказали, что у тебя были серьёзные осложнения. Мы боялись, что не выкарабкаешься. Хотели уже всем взводом на поминки скидываться.

— Дурак! — Дашка оттолкнула его. — Чего такое городишь⁈

— Ха-ха-ха, — грохнули от смеха Санёк с Мишкой.

И их хохот был настолько заразительным, что я невольно улыбнулся.

— Выкарабкался, — не стирая улыбки, произнёс я. — Но было реально плохо.

Дашка молча подошла и села рядом. Она ничего не сказала, просто взяла меня за руку и сжала. Я сжал в ответ. Этого было достаточно.