Книга Провалы, страница 120 – Ольга Птицева

Глаз Ольга открыть не смогла, но губы у нее дрогнули. И от этого по паутине пронеслась короткая, но болезненная судорога. Соня чуть вывернула запястье, буквально на несколько миллиметров, но до кармана, налившегося тяжестью горячего анкера, стало чуть ближе.

— Слушай, — сказала Соня, старательно напрягая руку, чтобы выиграть еще немного свободы, — а помнишь, как ты на мне стричь училась?

Ресницы Ольги дрогнули — она приоткрыла глаза, мутная пленка на них начала рассеиваться.

— Ты мне кривую челку отмахнула, — продолжила Соня. — И такую короткую, что ее никакие заколки не брали. Ходила как чучело.

— Ты сама дернулась, — хрипло отозвалась Ольга.

Соня извернулась, чтобы оказаться к ней поближе, но нить паутины в ответ стиснула ее еще сильнее.

— Я дернулась, потому что ты ножницами размахивала и чуть мне глаз не выколола ими.

— Ножницы были тупые.

— Оля, ты стригла меня кухонными ножницами для курицы.

Губы у Ольги дрогнули сильнее. По нити, обвивавшей ее плечо, пробежала судорога — и та чуть провисла.

— Зато бесплатно, — сказала Ольга.

— Бесплатно, — согласилась Соня. — Дешево и сердито. Особенно сердито. Мама потом три дня на тебя орала.

— Мама на меня всегда три дня орала. Это был ее базовый режим.

Еще одна нить провисла. Соня осторожно, по миллиметру, потянула руку к карману. Анкер в нем нестерпимо жегся, еще чуть — и вспыхнет.

— А помнишь, как ты меня затащила на какую-то тусовку этих своих экологических активистов? — спросила Соня. — Сказала: пойдем, это будет мило.

— Там и было мило. — Ольга оперлась на локоть и чуть приподнялась. — Мы плели фенечки, чтобы собрать денег для собачьего приюта.

— Ага, и одна из собак съела мою сумку.

— Она не съела. Она пожевала.

— Сумка стоила двадцать тысяч, Оль.

— Ого, пожертвуй ты столько денег приюту, можно было новый вольер построить…

— Ну, тогда я пожертвовала сумку. Надеюсь, собаке было вкусно.

— Зато она тебя выбрала. — Да, Ольга определенно улыбалась. — На тусовке было человек сорок, а она выбрала тебя.

Паутина на запястье Ольги медленно, почти неохотно разжалась и повисла, недовольно шевеля кончиком. Соня почувствовала пальцами край кармана, а в нем раскаленный анкер — и рывком вытащила его наружу, пока паутина ослабила хватку. Одно мгновение, и латунная втулка легла Ольге в ладонь.

— Что это? — слабо шевеля губами, спросила та.

— Анкер. — Соня по одному согнула ее пальцы, чтобы втулка оказалась зажатой в кулаке. — Прямо как ты.

Одна из нитей, что опутывали ее ноги, лопнула — тонко и резко, как струна на скрипке. Ольга вздрогнула всем телом, и воздух рядом с ней завибрировал так, что у Сони свело под ребрами.

— Больно? — спросила она.

— Да, — сказала Ольга, слабо улыбаясь. — Но это даже хорошо…

Соня неловко обхватила ее обеими руками и помогла сползти с табуретки на пол. Теперь они обе сидели на мокром ковре, и паутина лезла между ними, цеплялась за волосы и одежду. Соня и забыла, какой угловатой и жесткой бывает Ольга, если обнять ее покрепче, но держала изо всех оставшихся сил. Держала и впускала в себя все, чем Ольга исходила, как отравленной рвотой. Холодное и сырое одиночество. Жгучий, намертво въевшийся стыд за бедность. Голод по любви — настолько привычный, что Ольга давно перестала его замечать. И под всем этим — обида. Детские незакрывшиеся раны без единого рубца. По одной на каждый раз, когда Ольгу не выбирал человек, которого она сама уже выбрала.