Книга Провалы, страница 119 – Ольга Птицева

— Перестань, — прошептала Ольга.

Она положила голову на столик, свесила руки до пола, окончательно сломалась и теперь была похожа на куклу, которую забыли на балконе однажды и навсегда. Соня почувствовала, как растревоженная ее руками паутина высасывает из Ольги последние силы, но не могла отпустить, не могла отступить: они теперь связаны, все втроем — сестры и паутина, паутина и сестры, никогда еще Соня не была так близка ни к кому, как к этой поломанной иссохшей женщине и хищным нитям, что впились в ее тело. Соня знала, что будет в последней дозе непрожитого яда, которую Провал вкачает в Ольгу перед тем, как захлопнуться со всеми, кто застрял в нем.

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только — немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — выберет ее. Выберет — и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.

Такой, что реальность начинает расходиться прямо под руками — пузыриться и плавиться, как пленка над огнем. Ольга сидит на полу рядом с неподвижным Сергеем и смотрит на свои руки. Короткие ногти, татуировки на пальцах. Заусенец на большом. Она отдирает заусенец. Она не может остановиться.

Соня почувствовала этот ужас всем телом. Он вошел в нее через Ольгины пальцы и заполнил все до самого горла. Соня хотела отдернуть руки, но паутина уже подхватила ее, оплела, обездвижила рядом с сестрой, чтобы они навсегда остались лежать здесь, как на старом диванчике — спина к спине.

— Оля, — выдохнула Соня, и слезы потекли у нее по щекам. — Оля, прости меня.

Ольга вздрогнула, но уже не смогла открыть глаза.

— Я не видела, — чуть слышно зашептала Соня. — Я не хотела смотреть в твою сторону, понимаешь? Мне не нравилось, что я вижу, проще было просто не смотреть…

Паутина еще крепче стиснула Соню, ноги подломились, и она завалилась прямо на Ольгу, уткнулась лбом ей в плечо и мигом промерзла от ледяной безжизненности ее тела. Теперь в отражении мутного зеркала они красовались вдвоем: ликующая Ольга встряхнула волосами и прижала к себе Соню — юную, румяную и нежную, кажется, такой она когда-то выходила замуж, ужасно злая на Ольгу, которая опоздала на роспись и заявилась к банкету в неуместных джинсах. Теперь обе победно улыбались, сверкая неживыми глазами. Соня отвернулась, чтобы не видеть их.

— Зеркало врет, — повторила Соня, оттягивая от своего горла липкое щупальце паутины. — Мы никогда не были такими красивыми и довольными. Приглядись как следует. У меня сначала были прыщи, а потом сразу морщины появились. Ты вечно носилась с обветренной физиономией. А там, — она кивнула на отражение, — мы как отфотошопленные тупые версии, ну!