Книга Провалы, страница 118 – Ольга Птицева

Соня подцепила ногтями паутинную нить и просунула пальцы между ней и ледяным коленом Ольги. Та трепыхалась, пробуя встать, но паутина крепко держала ее, не вырваться.

Когда папа умирает, Ольга оформляет документы, звонит в морг и похоронное бюро, сообщает всем дальним родственникам, с которыми не виделись лет десять, составляет список приглашенных на поминки. Все это время мама лежит лицом к стене, а Соня переползает между спальней и ванной, где умывается ледяной водой, чтобы перестали болеть глаза. На третий день мама поднимается, оглядывает Ольгу — мрачную, но спокойную — и говорит: он любил тебя как родную, а ты по нему ни слезинки не пролила. Ольга домывает тарелку, ставит на сушилку, вытирает руки полотенцем, отвечает, иронично заламывая бровь: мне было некогда, мам, без меня вы бы его из морга еще неделю не забрали. Соня видит, как Ольга выходит на балкон и закрывает за собой дверь, как стоит там одна с идеально ровной спиной, нужно было выскочить к ней и обнять, но Соня остается на месте.

Нить под пальцами натянулась и впилась глубже. Кровь потекла вниз по запястью.

Ольга переезжает каждые полгода — из одной квартиры в другую, квартиры все хуже и хуже. Соня знает это в общих чертах: про тараканов и плесень на стенах, про соседей-алкашей — одного вчера вывернуло прямо у двери. Ольга занимает у подруг, у знакомых подруг, у совсем незнакомых знакомых подруг, отдает, и снова не хватает, и снова занимает. Когда она звонит, Соня слышит только очередную просьбу и раздражается, и отвечает коротко, и сбрасывает иногда, потому что занята, потому что устала, потому что Ольга и ее проблемы бесконечные и необъятные, как дыра, в которую сколько ни кидай — все мало. Соня не слышит, как Ольга стесняется. Не знает, что та каждый раз стоит с телефоном в руке, уговаривает себя: ну давай, ну она же сестра, ну не съест же. Набирает и выдыхает в трубку что-то быстрое и виноватое, потому что просить — хуже всего на свете, хуже тараканов, и плесени, и блюющих соседей. А потом мама собирается переезжать из старой квартиры к новому мужчине, звонит Соне посоветоваться: может, предложить Ольге пожить дома? Соня говорит: ну конечно, предложи. И чувствует не радость, а глухое раздражение: опять проблемы Ольги решаются чужими руками, но хоть деньги просить перестанет, и то хлеб.

Скользкие нити паутины резали пальцы, выскальзывали из рук и все сильнее опутывали Ольгу. Соня хватала их, тянула все сильнее, рвала, но упускала снова и снова.

— Пусти, — прохрипела Ольга. — Пусти меня. Ты только хуже делаешь.

Ольга приходит в приют каждую субботу. Там моет вольеры, выгуливает собак, сидит на полу с теми, кого никак не заберут в семью, — с некрасивыми, старыми, покусанными. Соня не знает этого, потому что ни разу не спросила. Не знает и про собаку — про смешные уши, которые никак не могут решить, стоять им или висеть, про холодный нос, который Ольга каждое утро чувствует у себя на щеке. Первый раз в жизни кто-то любит Ольгу просто так, ни за что, верно и без условий — просто потому, что она есть, просто потому, что семья. Но она отвлекается всего на секунду, одну секунду, и доверчивая ее собака успевает подхватить с земли лакомство с крысиным ядом. Они ушли в сторону от дорожек парка, откуда здесь отрава, как такое могло произойти? Связи нет, никто не поможет, некуда бежать. Пена из пасти течет сначала белая, потом окрашивается кровью, судороги ломают еще живое, еще теплое тело, Ольга прижимает его к себе и говорит — ну не надо, ну я тебя прошу, ну пожалуйста, — но понимает, что собака уже не дышит. Глупая. Тупая. Идиотка чертова, лучше бы это тебя отравили. Ольга звонит Соне, Соня не берет трубку. Соня не узнает про долгую дорогу по ночному парку, про холмик, на котором Ольга лежит до рассвета, про то, какая земля под ней холодная и твердая, а небо — огромное и совершенно безразличное. Потом Ольга долго кашляет. Соня ругает ее: это все твое курево, Оль, сколько можно.