Книга Город в когтях зверя. Детектив советской эпохи, страница 34 – Елена Архипова

Слава богу, что ночью арестовали — хоть толпы свидетелей нет. А, нет, вон там стоит кто-то, наблюдает, как выводить будут. Звон стекла, видимо, камень в окно бросили. И нет никого. Убежали. Улица пустынна. Лишь тень перемежается со светом да колышется фонарь на противоположном доме. Интересно, как обнаружили Лену? Ту, последнюю. Он будто чувствовал, что возьмут сегодня, и носа на улицу не показывал. Думал ещё погулять, но быстро эти оперативники сработали. Хотя могли бы и раньше. Он, собственно, не медлил да и не прятался особо, хотя и на вид себя не выставлял.

Провезли мимо дома Веры. Свет погашен. Интересно, знают уже её родные или нет? Наверняка знают: слухи всегда идут чуть впереди событий. Вспомнил, как он входил в этот дом в последний раз. Во второй. В первый раз было, когда вызывал Веру. А тогда, на похоронах, никто не обратил на него внимания. Да и с какой стати? Мало ли кто заходил… А ведь был один свидетель, который видел, как они разговаривали с Верой там, в парке. Но не выдал. Интересно, почему? Видимо, не подумал, что это дело рук его, убийцы. Парня, кажется, Олегом зовут или Костей. Точно, Костя. Ирина рассказывала, что когда-то давно они жили по соседству и между ними даже были какие-то душевные отношения. Он тогда испугался, что его возьмут тут же, но свидетель свидетелем быть не захотел. А сам он — попади в аналогичную ситуацию — пошёл бы в милицию? Да ни за что! Не наше дело, а там — хоть трава не расти. Неужели Ирина не замечала ничего? Не догадывалась?

Что его ждёт дальше, в подробностях он не думал. Как оно ТАМ, знал понаслышке, догадывался о том, как к подобным ему относятся в преступном мире, узнавал, интересовался: мало ли что, от сумы да от тюрьмы, как говорится… Но страха перед всем этим не было: страх, давящий, не дающий жить, дышать, спать и есть, отступил, расплавился, расплавляя при этом желание жить, просто существовать, ощущать себя частицей этого бесконечного мира. Он остался один, сам по себе. Его, собственно, не было, весь мозг заполнила гнетущая тоска: его, волка, убегающего от погони, поймали и заключили в безвоздушное пространство, где не хотелось и не ощущалось ничего.

Первую ночь в камере он спал, как убитый.

Город поглотил слух об аресте убийцы, как небо поглощает молнию. И как после раската грома вдруг хлынет обильный дождь, тотчас же понеслись потоки подробностей: начали отыскиваться свидетели, люди, знающие убийцу долгие годы, учившиеся с ним в одном классе или работающие в одном забое. Вдруг вспомнилось, как он — то ли в шутку, то ли всерьёз — говорил, что убил, и даже рассказывал некоторые подробности. Тогда смеялись и не верили, а теперь вспомнили. Девушки вспоминали, как он заговаривал с ними, назначал свидания, но они всё никак не могли прийти, а теперь вот оказалось… Им сочувствовали, их жалели, на них смотрели, будто на потенциальных жертв, перемалывали подробности, как мельничные жернова перемалывают зёрна. Новости летели одна за другой, словно камни, оставляя после себя круги негодования, недоумения, боли и злобы.

Но всё это практически уже не касалось убийцы. Для него завершился определённый этап жизни, кончилось его везение, которое порождало временное чувство превосходства над жизнью, и настал час… переосмысления? Поздно было всё. Осознавать, раскаиваться, надеяться, строить планы. Поздно было жить. Временами он вспоминал своё прошлое, как альпинист, идущий в связке: сорвался один и всех утянул в пропасть. Он знал это, но знал и другое: рано или поздно он должен сорваться. А связка, близкие люди, с которыми он делил всё — детство, юность, любовь, — думал ли он о них? Сейчас — да, пытаясь представить, что происходит с ними. Теперь, когда он был надёжно укрыт от расправы бетонными стенами, там, на свободе, за совершённое им отвечали они. Одна отвечала за то, что родила его, вдохнула в него жизнь и отдала ему всё, что могла, другая — за то, что полюбила, вошла в его дом, носила под сердцем его дитя…