Книга Измена. Финальный аккорд, страница 101 – Мари Соль

— Ну, здорово! — жизнерадостно делится Женя, и, рассмотрев мой напиток, бросает с презрением, — Это кисель?

Домой уезжаю в плохом настроении. Кирилл остаётся, так что на сей раз приходится вызвать такси. Нам сегодня в кино! Но кино отменяется, так ведь? Нет, мне совсем не обидно! Нет, я не сержусь…

Смска приходит уже ближе к вечеру. Это Кирилл:

«Уль, приеду? Мне очень нужно увидеть тебя».

Соглашаюсь. Мне тоже охота понять, что теперь? Он и бывшая… вместе?

Куликов уже ждёт, когда я спускаюсь. Он подавлен, расстроен. Очки зависают на лбу. Я сажусь с ним на лавочку рядом.

— Кирилл…, - начинаю.

— Ульян! Подожди, — он впивается пальцами в волосы. Те растрепались, как будто он делает так не впервые. Обычно он гладко причёсан и чист. А сейчас…

— Хорошо, — я внимаю.

— Ты уже видела Женю, да ведь? — бросает с усмешкой.

— Конечно! — смеюсь я, — Её не увидеть, это нужно быть только слепым.

Он тоже усмехается, но как-то болезненно, резко:

— Ульян, я не знаю, что делать, как быть.

— Ну, рассказывай! Может быть, что подскажу, посоветую?

— Понимаешь, — вздыхает, откинувшись, и глядит ровно перед собой, — Мы встречались с ней долго. Я влюбился в неё! До потери сознания, в общем. Что говорить? Я и уехал из Питера только, чтобы забыть. Понимаешь? Забыться.

— Почему вы расстались? — пытаюсь понять.

Он какое-то время молчит:

— Потому! Я не мог жить вот так. У неё вечно съёмки. Повсюду. По миру. А я не у дел! Я — живой человек, понимаешь, Ульян? Ревновал её жутко! Фотографы там всякие, спонсоры, дядьки крутые. Представлял себе разное. Тысячу раз говорил ей: «Прощай». А потом возвращался.

— А теперь? — уточняю чуть слышно.

— Теперь…, - Кирилл вновь подаётся вперёд, зависает, — Она залетела!

— Ого! — восхищаюсь проворством, — Дай-ка я угадаю, ребёнок не твой?

— Да, конечно! — взрывается криком, — От меня эта сука рожать не хотела.

Притихнув, смотрю на него. Куликов не в себе. Это точно! Чтобы он на кого-нибудь — сука…

— Говорила, карьера дороже. Фигуру испортить боялась. И вот! — он разводит руками.

— А теперь не боится? — я хмурюсь и глажу свой твёрдый животик.

— Теперь, — он опять опадает на лавку, — Ей врачи запретили, ну… Делать аборт. Говорят, если сделает, больше не сможет родить. Что-то там у неё… Я не понял, короче!

— И что она думает? Будет рожать?

Он глядит на носки мокасинов. Они у него в цвет штанов, светло-серые. Вообще, серый цвет у Куликова в фаворитах. Вместо пуловеров в летний сезон надевает футболки. Их у него, как пуловеров, много! Все разных цветов и фактур.

— Да, — отвечает он, — Будет.

— Ну, а ты тут причём? — говорю.

Хотя, ясно причём! Был бы он не причём, то не вёл бы себя, как сейчас. Так потерянно, нервно и глупо.

— Я ведь должен её ненавидеть, Ульян? — издаёт тихий, едкий смешок, — Почему, не могу?

— Потому, — говорю я уверенно, — Что ты до сих пор её любишь.

Куликов снова стонет, опять погружает ладонь во всклокоченный ёршик волос:

— Я не знаю, что делать. Прогнать её? Чёрт! Я не знаю.

— А она? Что она говорит? Ну, чего она хочет?

— Меня, — отвечает он коротко.

— Не боишься, — смеюсь, — Что опять убежит?

— Боюсь, Уль, боюсь, — произносит с опаской.

— Ну, и что же ты ждёшь от меня? — говорю.

Он вздыхает:

— Не знаю.

«Зато я знаю», — приходит внезапная мысль. Он пришёл ко мне только затем, чтобы я отпустила его. Чтобы сказала ему, что не злюсь. Между нами любовь? И не скажешь! Дружба? Наверное. Только и было, что пару интимных моментов. Целовались, ласкали друг друга? С надеждой на большее. Только ведь, я ожидала подобного. Знала, что он ускользнёт.