Книга Я вернулся за тобой, страница 99 – Полина Довлатова

— Ты? — он усмехается — я чувствую щекой, как вздрагивает его грудь. Но усмешка короткая. Он берёт меня за подбородок, поднимает моё лицо к своему. Смотрит — долго, тяжело, всерьёз. В глазах — что-то тёмное, глубокое, чему я не знаю названия. — Ты всё так сделала, Алёна. Ты вообще вся — так.

— Тогда почему ты...

— Ты моя, — говорит он.

Просто. Тихо. Без ухмылки, без «Аленёнок», без брони. Два слова — как печать, как подпись, как приговор, который не обжалуют.

— Ты моя. Остальное — потом.

— Какое... остальное? — шепчу я.

— Потом, — повторяет он. И целует меня в лоб — долго, крепко, прижимая губы, как будто ставит точку. Или наоборот — как будто просит прощения за что-то, чего ещё не случилось. — Спи.

И я не спрашиваю. Не потому что не хочу знать — потому что сегодня мне хватает того, что есть. Его рук. Его сердца под щекой. Его «ты моя», которое горит во мне ровным, тёплым, вечным огнём.

Я устраиваюсь удобнее на его груди, и он натягивает на нас одеяло — по-хозяйски, грубовато, подтыкая со всех сторон, как он умеет. Его пальцы находят цепочку на моей шее и замирают на ней.

Я лежу и слушаю его сердце.

«Алёна, запомни. Доверять можно только себе».

Одиннадцать лет я жила по этой заповеди. Она была моей бронёй, моим панцирем, моим позвоночником. Брат оставил мне её вместо себя — единственное наследство, единственный компас.

Так вот, Миша.

Прости.

Заповедь больше не работает.

Доверять можно не только себе. Я знаю. Я проверила. Сегодня ночью я отдала одному невыносимому, грубому, самому лучшему на свете человеку всё, что у меня было, — себя, целиком, без остатка, без страховки, без запасного выхода.

И меня не предали. Меня — держали. За руку, за сердце, за всю мою жизнь.

Я засыпаю на его груди, с его «ты моя» под кожей, и последняя моя мысль — тёплая и ясная, как огонёк в окне:

вот теперь я, кажется, наконец-то дома.

Глава 37

Глава 37

Алёна

Просыпаюсь я от запаха.

Яичница. Жареный хлеб. И что-то ещё — сладкое, тёплое, невозможное в этом доме... Блины? Он умеет печь блины?

Открываю глаза. Спальня залита утренним солнцем, на подушке рядом — вмятина от его головы, а на тумбочке с моей стороны стоит поднос. Настоящий поднос. Тарелка с горкой блинов, яичница, чашка чая — с двумя ложками сахара, я даже проверять не буду, я знаю.

А рядом с подносом сидит на стуле Романов и смотрит на меня. Давно, судя по всему, смотрит.

— Доброе утро, — говорит он.

— Ты... — голос со сна хриплый, я откашливаюсь и тут же вспоминаю всё. Всю ночь. Целиком. И чувствую, как загораются щёки — от ушей до самых ключиц. — Ты сделал мне завтрак в постель?

— Я сделал завтрак. Постель просто оказалась рядом, — он пожимает плечами с таким лицом, будто зачитывает мне пункт договора мелким шрифтом. — Как ты?

И вот это «как ты» — короткое, будничное — на самом деле не будничное совсем. Я слышу под ним настоящий вопрос. Он смотрит на меня внимательно, цепко, как смотрит всегда, когда проверяет, всё ли со мной в порядке.

Прислушиваюсь к себе. Тело — чужое и моё одновременно. Ноет — незнакомо, глубоко, тянуще. Мышцы гудят, как после его тренировок, только тренировка была другая. И под всем этим — тёплое, тихое, огромное: это было. Это правда было.

— Нормально, — говорю. И, не удержавшись: — Почти. Немного... непривычно.