Книга Я вернулся за тобой, страница 100 – Полина Довлатова

— Болит?

— Илья!

— Что «Илья»? Вопрос медицинский.

— Ты невозможный.

— Я информированный, — он придвигает поднос ближе. — Ешь. И сегодня никаких тренировок. Отбой по физподготовке.

— Это ещё почему?

— По кочану, — отрезает он.

И отворачивается к окну. Челюсть каменная, желваки ходят — злится. Только злится он не на меня, вдруг доходит до меня. Он злится, что попался. Что двухметровый мужик с пистолетом сам себя выдал с потрохами: встал ни свет ни заря, напёк кривых блинов, отменил тренировку — потому что беспокоится. Потому что спрашивал «болит?» — и ответ ему был важен.

Грубость у него вместо нежности. «По кочану» на романовском значит «я за тебя переживаю» — я уже свободно читаю этот язык.

И от этого перевода меня накрывает такой волной, что приходится срочно затолкать в рот блин, чтобы не сказать какую-нибудь глупость.

Блины, кстати, чудовищные. Толстые, кривые, один вообще похож на карту Австралии. И это самые вкусные блины в моей жизни.

— Вкусно, — сообщаю честно.

— Врёшь.

— Вру, — соглашаюсь. — Они ужасные. Но я всё равно всё съем.

— Логика — юрфак, — кивает он. И улыбается. По-настоящему, с ямочками.

Я ем и смотрю на него поверх чашки. Он в одних штанах, сидит, облокотившись на спинку стула, солнце ложится на его плечи, на жетон, на шрам под щетиной. Мой. Слово всплывает само, без разрешения, и я даже не пытаюсь его прогнать. После этой ночи — какой смысл.

— Ты пялишься, — говорит он, не глядя.

— Я оцениваю обстановку. Ты сам учил.

— И как обстановка?

— Опасная, — говорю. И сама не верю, что это говорю я. — Очень опасная обстановка. В радиусе метра.

Он медленно поворачивает голову. Взгляд у него темнеет — я уже знаю этот переход, эту секунду, когда серо-голубое начинает съедать чёрным.

— Одинцова. Ты доедай сначала.

— А потом?

— А потом посмотрим, кто тут кого доест.

Я давлюсь чаем. Он усмехается. А через десять минут поднос стоит на полу, и меня утягивают обратно под одеяло.

— Я не умею, — шепчу я, когда он вдруг перекатывается на спину и одним движением усаживает меня сверху. На себя. И я оказываюсь верхом, растерянная, голая, в утреннем свете, который никто и не подумал зашторить.

— Научишься, — его ладони ложатся на мои бёдра. Горячие, тяжёлые, спокойные. — Я плохому не учу. Вон, стрелять же научил.

— Из четырнадцати одно попадание!

— Здесь у тебя статистика будет лучше. Гарантирую.

— Илья, я серьёзно, я не знаю, что...

— Алёна, — он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде — та самая тьма и то самое терпение сразу. — Ты ничего не должна знать. Ты должна чувствовать. Всё остальное сделаю я.

И делает.

Его руки направляют меня — медленно, уверенно, без спешки, задавая ритм, который моё тело подхватывает раньше, чем голова успевает застесняться. Сначала неловко — я сбиваюсь, смущаюсь, прячу лицо, и он вытаскивает меня из ладоней своим «на меня смотри». Потом — легче. Потом голова отключается совсем, и остаётся только жар, его пальцы на моих бёдрах, его хриплое «вот так... умница...», солнце на сбитых простынях — и ощущение невозможной, головокружительной власти: он подо мной. Огромный, сильный, опасный — и он смотрит на меня снизу вверх так, будто это я тут волк.

Волна накрывает нас почти одновременно — меня выгибает, он глухо рычит, стискивая мои бёдра до завтрашних синяков, — и я падаю ему на грудь, мокрая, задыхающаяся, счастливая до звона в ушах.