Книга Я вернулся за тобой, страница 98 – Полина Довлатова

— Слышу... — шепчу.

Его ладонь находит мою — ту, что вцепилась в простыню, — разжимает мои пальцы и переплетает со своими. Крепко. Намертво. Как будто пристёгивает меня к себе.

— Держись за меня, — говорит он. — И дыши. На выдохе...

Он входит — резко, на выдохе, — и боль всё-таки есть. Острая, короткая, обжигающая, — я вскрикиваю, и слёзы сами выступают на глазах, и пальцы мои впиваются в его руку...

— Тш-ш. Всё. Всё, Аленёнок. Самое страшное — всё.

Он замирает во мне — весь дрожащий от сдерживания, взмокший, тяжёлый — и не двигается. Целует мои мокрые ресницы. Висок. Уголок губ. Шепчет что-то — бессвязное, хриплое, совсем не командное, — и ждёт. Ждёт меня. Хотя я чувствую, слышу, знаю, как ему это ожидание даётся.

— Больно? — спрашивает.

— Уже... уже меньше... — прислушиваюсь к себе. Боль отступает, тает, а вместо неё приходит другое — странное, полное, невозможное ощущение: он во мне. Мы — одно. Вот так это, оказывается, бывает. — Илья...

— Что?

— Не останавливайся.

Он стонет — глухо, сквозь зубы, как от боли, — и начинает двигаться.

Медленно. Сначала — совсем медленно, плавно, давая мне привыкнуть к каждому движению, и боль окончательно растворяется, перетекает, превращается — в жар, в тягу, в ту самую волну, только теперь она другая. Глубже. Полнее. Она идёт не снаружи — изнутри, оттуда, где он, и с каждым его движением поднимается выше.

— Вот так, — выдыхает он, чувствуя, как моё тело начинает отвечать, подхватывать, двигаться навстречу — само, неумело, жадно. — Вот так, Аленёнок... Не молчи. Хочу тебя слышать.

И я не молчу. Не могу молчать. Комната наполняется звуками, которых я за собой не знала, а он ловит каждый из них — губами, кожей, — и его ритм становится глубже, и его лоб прижимается к моему лбу, и наши переплетённые пальцы сжимаются до боли, и мы дышим одним воздухом, одним ртом, на двоих.

— Смотри на меня, — требует он, когда волна подходит к самому краю и мои глаза начинают закатываться. — Алёна. Глаза. Я хочу видеть.

Я смотрю.

В серо-голубое, почти чёрное. В самое дно.

И падаю.

Волна накрывает нас обоих — меня выгибает, выламывает под ним, я кричу ему в губы, и через секунду он срывается следом: рычит — по-настоящему, по-звериному, мне в шею, — и его огромное тело содрогается в моих руках, и я держу его. Я. Держу. Его.

Маленькая. Худенькая. Оленёнок.

Держу своего волка, пока он рассыпается, — и это, оказывается, самое большое могущество на свете.

Потом мы лежим.

Я — на его груди, как в ту самую первую ночь, когда я думала, что обнимаю брата, и засыпала под его сердце, как под колыбельную. Только теперь всё по-настоящему. Теперь я знаю, кто он. Ну... почти знаю. Знаю главное.

Его ладонь медленно ходит по моей спине — вверх-вниз, вдоль позвоночника. Сердце под моей щекой постепенно успокаивается. За окном стрекочут кузнечики, ночник горит, простыни сбиты в хаос, и где-то в этом хаосе — моя прежняя жизнь, в которую мне больше не нужно.

Он молчит.

Долго молчит. Слишком долго и слишком серьёзно — я чувствую это молчание кожей. Оно не расслабленное, не сонное. Оно — тяжёлое. Как будто он думает о чём-то, что весит тонну.

— Скажи что-нибудь, — прошу я тихо.

Ладонь на моей спине останавливается.

— Что сказать?

— Не знаю. Что-нибудь. Ты молчишь так, что мне страшно. Я... я что-то не так сделала?