Книга МУР 1951, страница 26 – Сим Симович

В полутемном цокольном этаже управления пахло мокрой штукатуркой, серым стиральным мылом и застоявшимся паром из котельной. Из широкого латунного крана, жалобно гудевшего в недрах стены, хлестала ледяная струя, с шипением разбиваясь о щербатый чугунный рукомойник.

Костя с остервенением намыливал физиономию темно-коричневым бруском «Хозяйственного», отфыркиваясь по-лошадиному и вздымая тучи белесой пены. Кирпичная сажа сдавалась неохотно, размазываясь по небритым впалым щекам темными траурными разводами, отчего капитан становился похож на шахтера, только что вылезшего из забоя после тяжелой ночной смены.

— Ну и мыло, черти его варили из еловых шишек и смолы, глаза выедает до самого затылка, — ворчал Грач, вслепую шаря ладонью по кафельной полке в поисках вафельного полотенца. — Слушай, Леха, а ведь если рассудить здраво, прокурорская-то наша права до последней точки. Мы ведь с тобой реально наворотили дел, как два пьяных пастуха на ярмарке. Нас на курсах комсостава за такое построение сектора обстрела комбат перед строем неделю строевым шагом гонял бы по мерзлой пахоте.

Алексей стоял рядом, аккуратно промокая мокрым платком засохшую корку над бровью. Рана от ледяной воды заныла сильнее, но зато из головы окончательно выветрился липкий пороховой дурман. Ребра с левой стороны уже наливались густой свинцовой синевой, напоминая о себе при каждом глубоком вздохе, однако суставы работали исправно, а пальцы держали предметы уверенно и крепко.

— Права-то она права, — отозвался старлей, стряхивая с плеч форменного кителя въедливую известковую пыль жесткой одежной щеткой. — Только если бы мы ждали ее бумажек с гербовыми печатями, Самоварыч сейчас не в Склифе под наркозом лежал, а кормил бы карасей в Яузе с парой лишних граммов свинца в затылке. Так что сопли утри, капитан. Нас не расстреляли, а значит, жизнь продолжается.

Когда опера, кое-как отскоблив грязь, пригладив вихры трофейной костяной расческой и застегнув кители на все пуговицы, поднялись на второй этаж своего крыла, в дежурке убойного отдела их встретили как родных.

Там стоял плотный, густой и невыразимо уютный табачный дым, сквозь который проступали широкие спины коллег-сыщиков. За круглым столом восседал седоусый майор Тарасов из третьей группы — грузный, неторопливый мужик с тремя рядами фронтовых колодок на просторной гимнастерке. Увидев входящих, старый опер крякнул, отодвинул амбарную книгу учета происшествий и выразительно покачал головой.

— Явились, дуэлянты соколинские, — прогудел Тарасов, пряча улыбку в прокуренных усах. — Весь главк на ушах стоит, телефоны из горкома оборвали, а они идут, гоголями вышагивают, будто знамя над Рейхстагом водрузили. Слыхали мы, как вас Шестакова в кабинете разделывала. Стены дрожали, штукатурка с карниза сыпалась!

— Дядь Миш, ну хорош травить, и так тошно, — поморщился Костя, обессиленно падая на свободный деревянный табурет. — Жрать охота так, что кишки марш «Прощание славянки» играют. С вчерашнего обеда ни крошки во рту не держали.

— Ладно, вояки, не скулите, — смягчился Тарасов и махнул рукой молодому стажеру в углу: — Васятка, организуй-ка нашим сидельцам подкрепление из каптерки. Быстро, одна нога здесь, другая там.

Спустя пять минут на край заваленного ориентировками стола опустилась тяжелая разделочная доска, на которой лежали аккуратно нарезанные, толщиной в два пальца, ломти духовитого черного хлеба с толстыми пластами соленого свиного шпика, густо пересыпанного крупной солью и алым перцем. Рядом грохнули две граненые полулитровые кружки с крутым, темно-янтарным чаем, от которого исходил ядреный дух сушеной малины и зверобоя — личный запас дежурного.