Книга МУР 1951, страница 161 – Сим Симович

Здесь, в этом чужом и жестоком пятьдесят первом году, где за каждым углом караулили то расстрельные статьи, то призраки фронтовой подлости, живопись оставалась единственной тонкой нитью, связывавшей его с собственной человеческой сутью. Отдать эту картину на растерзание тыловым крысам значило признать их победу. Сдаться, превратиться в такого же бездушного винтика с кобурой на боку, готового рвать ближнего за пайку или золотой червонец.

— Хрен вам, граждане мародеры, — процедил старлей сквозь зубы, счищая кончиком ножа налипшую грязь с лицевой стороны полотна. — Не дождетесь.

В дорожном чемодане, чудом уцелевшем под завалом из соломы, отыскался жестяной флакон столярного рыбьего клея, пузырек аптечного скипидара и моток суровых ниток номер десять.

Алексей перевернул холст изнанкой вверх, расправил края на ровной поверхности стола и тщательно, миллиметр за миллиметром, принялся совмещать разорванные волокна ткани. Пальцы левой руки, стянутые свежими швами, ныли и подрагивали, но опер не обращал на боль внимания. Он зажал в зубах тонкую стальную иглу с заправленной нитью и начал сшивать разрыв частыми потайными стежками, перехватывая каждую продольную нить основы, как учили когда-то на курсах полевых санитаров.

Стежок за стежком. Петля за петлей.

Работа требовала предельного, почти отрешенного терпения. В тишине каморки слышно было лишь, как гудит тяга в печной трубе да сухо поскрипывает дранка на потолке. Мысли, еще полчаса назад метавшиеся в горячечном тупике, постепенно остывали, кристаллизуясь в тяжелый, холодный план.

Ванин назначил встречу на полночь в Подлипках.

Товарная станция на Ярославском направлении — место глухое, продуваемое всеми ветрами. Запасные пути, тупики с угольными эшелонами, склады военведа. Капитан комендатуры шел туда не для того, чтобы делиться шведским золотом или вести задушевные фронтовые беседы. Ванин был напуган, загнан своими же хозяевами и готов был зубами рвать любую преграду. Если он звал Платонова одного — значит, на стрелке готовилась зачистка. Лишний свидетель со вторым ключом от силезского тайника никому не был нужен.

А за спиной Ванина стоял Ильин.

Заместитель начальника Главснаба, номенклатурный туз с золотыми коронками и правительственным пропуском в кармане. Человек, который мог входить в квартиры сталинских дипломатов средь бела дня под видом музейных комиссий и распоряжаться эшелонами с трофеями, не боясь милицейских патрулей. Брать такую фигуру простым наскоком оперов из райотдела — верное самоубийство. Тут требовался точный хирургический удар, в котором признания Ванина должны были стать спусковым крючком.

Закончив со швом, Алексей разогрел на примусе баночку с клеем, аккуратно наложил с изнанки полосу свежего небеленого холста из запасов подрамника и прижал заплатку тяжелым чугунным утюгом через лист газетной бумаги.

Оставалось главное — лицо картины.

Платонов достал деревянную палитру, выдавил из свинцовых тюбиков густые капли жженой сиены, краплака и кобальта. Запах терпентина мгновенно перебил гарь. Сыщик взял колонковую кисть номер три, смешал колер на деревянной дощечке, подбирая точный оттенок закатного московского неба, и осторожно, легкими точечными касаниями начал закрывать шов.

Краска ложилась послушно, пряча грубую нить под теплым, золотистым слоем вечернего света. Сквозь заново рожденные мазки снова проступали темные силуэты кремлевских башен, холодная синева реки и чистая, не знающая человеческой скверны заря.