Книга МУР 1951, страница 158 – Сим Симович

Под сукном, прижатый к ноющим ребрам, глухо шуршал промасленный пакет с дневником и немецкой картой. Холодный пот прошиб спину при одной мысли о том, что было бы, оставь он эти бумаги дома, за плинтусом, как советовал осторожный разум советского обывателя. Ванин врал или недоговаривал, но в одном капитан комендатуры оказался чертовски точен: за каждым шагом прежнего Платонова шли тени, не знавшие пощады.

В Малый Казенный переулок Алексей свернул быстрым, пружинистым шагом, но за тридцать шагов до ворот невольно сбавил ход, перейдя на бесшумную походку войскового разведчика.

Во дворе было неладно.

Хромой дядя Миша не долбил наледь у водостока. Его тяжелый лом сиротливо торчал в сугробе возле дворницкой, а сама каморка с фанерной вывеской «Дежурный по дому» стояла с распахнутой настежь дверью, откуда тянуло затухающим духом самоварного угля. На свежем снегу, выпавшем всего час назад, темнели широкие борозды чужих сапог — двое или трое прошли строем к парадному подъезду, не скрываясь, с тяжелым размахом людей, привыкших входить куда угодно без доклада.

Платонов бесшумно взбежал по обледенелым гранитным ступеням, толкнул тяжелую створку вестибюля и замер.

В подъезде стоял густой, едкий запах разбитой штукатурки и свежесколотого сухого дерева. Из глубины второго этажа сквозь лестничные пролеты тянуло сквозняком — там, наверху, гулял уличный ветер, выстуживая тепло коммунального жилья.

Старлей вынул из кармана наган, привычным движением большого пальца взвел курок до тугого металлического щелчка и, прижимаясь плечом к засаленным обоям, начал подниматься по деревянным ступеням. Каждый шаг отзывался в тишине мелким, предательским хрустом известковой крошки под подметками.

Дверь его комнаты больше не существовала как преграда.

Массивную дубовую филенку вынесли с корнем. Кованый крюк, державший задвижку изнутри, валялся на полу в коридоре, согнутый винтом, а в дверной коробке зияла рваная щель шириной в ладонь — орудовали тяжелой саперной лапой или ломиком-фомкой, не заботясь о шуме. На расщепленных краях косяка темнели масляные полосы от грязного железа.

Алексей шагнул через порог, и в горле у него встал горький, удушливый комок.

Комнату не просто обыскали — ее растерзали с бессмысленной, звериной яростью.

Шкаф в углу лежал на боку, расколотый пополам. Обе дверцы были сорваны с петель, дореволюционные резные карнизы разломаны на куски, а казенное милицейское обмундирование, сменные сорочки и белье валялись на полу, втоптанные в слой сажи и битого кирпича. Круглую голландку раскурочили: чугунная заслонка валялась под ногами, зольник выгребли кочергой прямо на половицы, надеясь найти пустоты в кладке печного дымохода.

Железная койка с панцирной сеткой была перевернута вверх ножками. Старый холщовый матрас распороли от края до края широким лезвием; сухая солома, прелый конский волос и пыльное перо веером разлетелись по всей каморке, оседая на сапогах подобно серому грязному снегу.

Но страшнее всего выглядел пол у наружной стены.

Дощатый плинтус, за которым шесть лет покоился сафьяновый блокнот немецкого коменданта, был выворочен с мясом. Длинные плахи лиственницы торчали обломанными ребрами, обнажая черное, засыпанное мышиной трухой подполье. Те, кто сюда ворвался, знали точное место схрона. Они били прицельно, выламывая именно тот угол, где кирпич печи сходился с деревянным настилом.