Онлайн книга «МУР 1951»
|
— Ловко ты его спровадил, старлей. Видать, научился в своем розыске зубы заговаривать. Только меня на мякине не проведешь. Пошли, Леха. Тут за углом, у Сухаревской башни, шалман есть подвальный, «Голубок» называется. Там не дует, и уши лишние не греются. Разговор к тебе имеется. На миллион советских рублей и на пять расстрельных статей. — Пошли, — спокойно отозвался Платонов, поправляя воротник. — Пивка холодного выпьем. Горло пересохло. Подвальная пивная на углу Спасской улицы встретила их сырым подвальным жаром, густым сизым маревом самосада и тяжелым духом прокисшего жигулевского пива, замешанного на запахе соленой трески и прелой овчины. В полутемном зале с низкими кирпичными сводами стоял несмолкаемый гул: звенели граненые пол-литровые кружки с тяжелым толстым дном, визгливо ругалась буфетчица в засаленном белом чепце, а в углу безногий гармонист на самодельной каталке наяривал глухую, заунывную солдатскую песню про сопки Маньчжурии. За высокими круглыми столиками без стульев — «стояками», обитыми по краям полосовым цинком, — теснились мужики в ватниках, демобилизованные солдаты с орденскими планками на выцветших гимнастерках и сухаревские перекупщики в каракулевых треухах. Ванин протолкался к стойке, швырнул на мокрое дерево две хрустящие десятирублевки: — Маня, четыре кружки ячменного и пару вобл посуше. Да поживее шевели подолом, не на партсобрании сидишь! Буфетчица сноровисто загребла деньги под кассу, нацедила из медного крана мутной, пенящейся жидкости в четыре тяжелые стеклянные кружки и швырнула на цинковый поднос две серые, дубовые рыбины, покрытые крупной соляной коркой. Офицер подхватил кружки, кивнул Платонову и прошел в самый дальний угол подвала, где за массивным кирпичным столбом прятался узкий закуток, освещенный лишь коптящей карбидной лампой. Ванин с грохотом опустил посуду на жесть стола, задвинул одну кружку Алексею, а вторую поднял и одним длинным, жадным глотком осушил наполовину, утерев пену с прокуренных усов рукавом шинели. Затем капитан оперся обеими руками о край столика, подался вперед и вперился в Платонова глазами, в которых плескался бешеный, лихорадочный огонь: — Ну, здравствуй, Леша. Шесть годков не виделись. А ты почти не изменился. Разве что шрам на виске прибавился да взгляд стал… как у особиста перед расстрельным рвом. Ты чего молчишь? Не рад встрече с фронтовым корешем? Алексей медленно взял свою кружку здоровой правой рукой. Левая рука на перевязи ныла под свитером, напоминая о швах, но разум работал четко, как хронометр. Перед ним сидел смертельно опасный человек. Человек, который шесть лет назад делил награбленное золото под Бреслау, убивал старшину Зубова и теперь пришел за своей долей. Но главное — Ванин знал подлинного Платонова. Он знал каждую его повадку, каждый окопный эпизод с сорок второго года. Малейшая ошибка в именах, деталях или фронтовых кличках — и капитан поймет, что перед ним чужак. — От таких встреч, Коля, обычно голова кругом идет, — Платонов отпил глоток холодного, горького пива, поставил кружку на цинк и посмотрел офицеру прямо в переносицу. — Особенно когда перед этим в почтовом ящике немецкие газетки с угрозами находишь. Твоих рук дело, капитан? Ванин криво осклабился, обнажив желтые, прокуренные зубы: |