Книга МУР 1951, страница 162 – Сим Симович

Картина дышала. Она выстояла против кованого сапога точно так же, как выстоял город за окном.

Алексей отложил кисть, вытер руки ветошью и посмотрел на стенные часы. Стрелки неумолимо подбирались к половине десятого вечера. До последней пригородной электрички с Ярославского вокзала оставалось меньше сорока минут.

Сыщик подошел к койке, достал из-под обломков матраса свой штатный наган, проверил ход барабана и щелкнул бойком вхолостую. Механизм работал мягко, без задержек. В карман куртки легли четырнадцать запасных патронов в картонной пачке, завернутый в клеенку дневник с немецкой картой Бреслау и острый, как бритва, трофейный складник.

Накинув москвичку и поправив шерстяной шарф, Платонов бросил последний взгляд на стол. Картина сохла под мягким желтым кругом лампы, словно безмолвный часовой, оставленный караулить его разоренный дом.

— Подожди немного, — негромко бросил старлей полотну, поворачивая ключ в замке. — Вернусь — допишем.

Дверь захлопнулась. В подъезде было темно и морозно, а впереди лежала ночная дорога на Подлипки, где на заснеженных путях решалась судьба чужого золота и его собственной жизни.

Пригородный поезд на Мытищи полз сквозь ноябрьскую тьму натужно, с протяжным сиплым стоном паровозной топки, отдуваясь на каждом полустанке клубами вонючего угольного чада.

В жестком деревянном вагоне было почти пусто. Под потолком сиротливо покачивался засиженный мухами матовый плафон, дававший тусклый, желтушный свет, в котором дремали двое работяг в замасленных брезентовых робах с торфяных разработок да пожилая бабка с пустой плетеной корзиной, укутанная в три платка. Окна затянуло плотной ледяной чешуей, сквозь которую не проглядывало ни огонька, и только по резким металлическим толчкам на стыках рельсов Платонов угадывал приближение к северным заставам.

Станция Подлипки встретила его слепящей, колючей поземкой, хлеставшей прямо в лицо с пустошей Ярославского направления.

Едва опер спрыгнул с обледенелой подножки на дощатый настил перрона, пригородный состав с лязгом дернулся и потащился дальше, в сторону Болшево, оставив сыщика один на один с заснеженной ночной глухоманью. Пассажирский вокзальчик — приземистый бревенчатый сруб с резным гребнем — уже спал, заперев двери на тяжелые засовы. Лишь в окне дежурного по станции тускло мерцала керосиновая лампа, бросая на сугроб косой четырехугольник света, да вдали, за высокой насыпью, слышалось мерное, глухое пыхтение маневрового паровоза, переставлявшего цистерны на запасных путях.

Алексей поправил воротник куртки, надвинул кепку на самые глаза и, стараясь не скрипеть настом, скользнул в тень за водонапорную башню.

Вдоль путей товарной станции тянулся целый лабиринт из потемневших от копоти теплушек, платформ с укрытыми брезентом станками и высоченных штабелей круглого соснового леса. Воздух здесь был совсем иным, нежели в центре Москвы: пахло сырым креозотом от шпал, замерзшим железом, перепревшей соломой и тяжелым, удушливым духом донецкого антрацита. Под ногами то и дело попадались смерзшиеся стрелочные переводы с торчащими противовесами, похожими на чугунные гири, а над путями висела зловещая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в провисших телеграфных проводах.

До полуночи оставалось десять минут.