Книга МУР 1951, страница 124 – Сим Симович

На Крымском мосту ветер разгулялся вовсю. Широкое полотно реки внизу лежало тяжелым, маслянисто-черным зеркалом, в котором то и дело вспыхивали длинные золотые отражения кремлевских рубиновых звезд и фонарей с набережной. У самых гранитных быков вода уже начинала затягиваться тонким, хрупким салом первого ледка — он шуршал при каждом набеге волны, издавая тихий, стеклянный звон, похожий на шелест сухих листьев.

Алексей остановился у чугунных перил, положив здоровую руку на холодный металл.

Мысли, которые он старательно отгонял все эти дни, теперь накатили разом, без спроса. Он смотрел на темную воду и пытался понять, кем он стал здесь, в этом суровом, выскобленном до костей пятьдесят первом году.

Там, в его настоящей прошлой жизни, оставшейся где-то в немыслимом будущем, мир был сложным, суетливым, переполненным ненужными словами и стеклянными экранами. Преступников ловили по базам ДНК, телефонным биллингам и камерам наружного наблюдения; маньяков изучали на университетских кафедрах судебной психиатрии, раскладывая их детские психотравмы по аккуратным буржуазным полочкам.

А здесь… Здесь все держалось на жилах, на кулаке майора Крида, пробивающем дубовый стол, на упрямом взгляде Веры Шестаковой, листающей архивную пыль при свете керосинки, и на тяжелом нагане в кармане шинели. Здесь не было полутонов: либо ты стоишь насмерть за девчонку в репетиционном трико, либо городские скверы превратятся в витрину для безумных профессоров с бристольскими открытками.

Перед глазами снова всплыло лицо Майи.

Хрупкое, прозрачное в свете больничной лампы, с темными тенями под веками и тонкими пальцами, судорожно сжимавшими его ладонь. «Мне казалось, что если я отпущу ваш воротник, то провалюсь в темную яму, где нет музыки…». Она спала сейчас там, на втором этаже Первой градской, укутанная в казенное байковое одеяло, и за ее окном мерно скрипели сапоги часового. Она была жива. И ради этого стоило терпеть и ноющую руку, и тупую ненависть полковника Дронова, и ледяной оскал чекиста Бородина.

По мосту, вздымая колесами сухую снежную пыль, прогрохотал поливальный «ЗИИС», переоборудованный под расчистку снега. Водитель в овчинном полушубке посигналил одинокому пешеходу хриплым клаксоном, обдав Платонова запахом теплой солярки и мокрого железа.

Сыщик спустился с моста к Остоженке.

Здесь, в старых дворянских и купеческих переулках, время окончательно потеряло свой ход. Толстые кирпичные особнячки с лепными львами над воротами спали, укрытые высокими сугробами. Из редких полуподвальных окон тянуло сладковатым духом пекущегося сдобного хлеба — где-то в глубине дворов работала ночная пекарня райпищеторга, и этот простой, мирный дух горячей муки вытеснял из памяти воспоминания о формалине и сушеных розах профессора Заславского.

На углу Лопухинского переулка Алексей приметил круглосуточную стеклянную будку дежурного стрелочника трамвайных путей. Внутри, освещенная керосиновой лампой с жестяным отражателем, сидела пожилая женщина в пуховом платке, поверх которого был надет брезентовый дорожный жилет. Перед ней стоял эмалированный чайник, а на табурете лежала раскрытая фанерная коробка с пирожками.

Дверь будки приоткрылась, выпустив густой клуб теплого пара.

— Товарищ командир! — окликнула женщина дребезжащим, но бодрым голоском. — Чего ночью пешком морозишься? Трамваи только через час пойдут, первый седьмой номер еще на кольце в депо греется. Зайди, погрейся у чугунки, чаю налью из шиповника!