Книга МУР 1951, страница 122 – Сим Симович

Платонов тяжело выдохнул, глядя на кружащиеся за стеклом снежинки:

— К черту награды. Главное — успели. Еще бы полминуты в том подвале, и мы бы привезли сюда труп.

Вера Николаевна повернулась к нему. Ее темные глаза смотрели на старлея серьезно, глубоко, без капли прежней процессуальной колкости и высокомерия, с которыми она встретила его в первый день расследования. Она видела перед собой не просто дерзкого фронтовика-оперуполномоченного, нарушавшего инструкции главка, а человека, который в одиночку пошел против всей системы казенного отрицания, доказал невозможное и вырвал живую душу из лап безумия.

Следовательница медленно сняла шерстяную варежку с правой руки. Ее тонкая, озябшая ладонь с коротко остриженными ногтями легла в широкую, перепачканную пороховой гарью и бинтами руку Платонова.

Рукопожатие получилось крепким, твердым и долгим. В этом простом солдатском жесте не было лишних слов, обещаний или чиновничьих восторгов — в нем звенело молчаливое фронтовое братство двух людей, выдержавших самый страшный удар и устоявших на краю бездны.

— Спасибо, Платонов, — тихо, почти шепотом произнесла Вера, не отводя глаз. — За все спасибо. Если бы не вы… я бы до сих пор искала английских шпионов среди декораций. Берегите ее. Она действительно удивительная.

Девушка мягко высвободила пальцы, поправила тяжелую папку под мышкой и решительным шагом направилась к выходу по длинному больничному коридору. Стул дежурного милиционера скрипнул, каблуки ее форменных туфель мерно застучали по метлахской плитке, удаляясь все дальше, пока звук окончательно не растворился в утреннем шуме просыпающегося корпуса.

Платонов постоял у окна еще минуту, слушая, как город за стенами начинает свой новый, мирный трудовой день. Затем повернулся, тихо отворил белую филенчатую дверь и вернулся на свой табурет в палату номер семь, где на тумбочке мерно отсчитывали секунды маленькие дорожные часы, а в воздухе пахло хвоей, камфарой и чистой, спасенной жизнью.

Ступени хирургического корпуса Первой градской встретили Алексея глухим, гулким холодом. Дверь с тяжелой пружиной захлопнулась за спиной, отсекая больничный мир с его въедливым духом карболки, хлорамина и прелого бинтового тряпья, а в лицо пахнуло чистым, почти хрустальным ноябрьским воздухом.

Шов на левом предплечье мерно и назойливо пульсировал под свежей марлевой повязкой. Старый врач зашил добротно, на совесть, стянув края распоротой шкуры суровой шелковой нитью, но каждый шаг по мерзлому гравию больничного двора отзывался в руке тягучей, горячей волной. Пальто висело на левом плече внакидку: пробитый скальпелем рукав суконного кителя фельдшерица распорола до самой проймы, и теперь холодный ночной сквозняк неприятно холодил голое тело под драпом.

Алексей вышел за чугунные ворота на Большую Калужскую и на секунду замер под круглым матовым фонарем, по привычке сунув правую руку в карман шинели.

Пальцы сами собой, без всякого участия разума, нащупали сплюснутый картонный коробок «Казбека». Плотный, ребристый край пачки казался продолжением собственной ладони — за последние четверо суток, пока они с Грачем и Шестаковой рыли носом промерзшую землю, табачный чад заменял и завтрак, и ужин, и сон. Стоило нервам натянуться до скрипа, как рука машинально выдергивала папиросу, чиркала серной спичкой о ребро, и в легкие шла густая, горькая смола, дарившая обманчивую передышку на пять минут.