Книга Царствие мне небесное, страница 39 – Вера Богданова

Спустя год после похорон, когда я лежала после операции в больнице, он набрал мне с просьбой снова пустить его семью пожить у меня на даче летом. Услышав, что у меня онкология, он ойкнул, зачем-то извинился, повесил трубку и больше не звонил до самой своей смерти.

* * *

Мне приходит сообщение от родственницы по материнской линии, мы редко общаемся. В нем безо всяких предисловий ссылка на статью: «Почему прощение важно и как простить наших близких». В статье обтекаемо и благостно написано о том, что обида приводит к болезням и всем вне зависимости от ситуации нужно «взять и отпустить негативные эмоции». Взять и отпустить – что может быть легче?

Этот совет всегда выводил меня из себя. Как я поняла потом, говорить о необходимости прощения всех и вся особенно любят токсичные люди, которые много кого обижают. Еще они любят замечать, что собеседник слишком сложный. Слишком сложный – для чего? Для понимания? Для манипуляций? И почему вообще кто-то должен в угоду кому-то становиться проще? Если, конечно, вы не работаете с дошкольниками.

Когда назвали сложной меня саму, я подумала, что человек в целом сложная форма жизни. К тому же я много над собой работала, чтобы стать такой: прочла много книг, окончила институт, училась за рубежом, и точно не собиралась становиться проще только потому, что кто-то не получил от меня желаемого. Или боится, что я помру с обидой в сердце и после буду преследовать обидчиков во снах.

Я вновь перечитываю совет «отпустить обиду» и сперва даже чувствую вину за свою непорядочность и обидчивость. Первый позыв – немедленно послушаться, «исправиться», «простить» и, соответственно, общаться с токсичными людьми дальше, продолжая проглатывать негативные эмоции. Что, по утверждению некоторых исследователей, как раз ведет к хроническому стрессу, который, в свою очередь, повышает риск возникновения онкологии^[8], а также диабета^[9] и сердечно-сосудистых заболеваний^[10].

Я вспоминаю священника и девушку, лежавшую в соседней палате, которая, несмотря на лечение, все-таки скончалась. Ей было тридцать.

Я блокирую номер родственницы. Поднимаю руки, делая глубокий вдох.

Тикает «магнитофон».

Бабушка Анна сказала, что я родилась ранним солнечным утром. За окном было –18 градусов. Она пришла на работу и не успела снять пальто, как ей позвонила знакомая из роддома и сказала, что я только что появилась на свет. Так как рабочий день начинался в восемь, а бабушка никогда не опаздывала, я думаю, что это и случилось около восьми.

Погода в феврале обычно морозная и ясная. Днем солнце вытягивает голубоватые невесомые тени, а ночью небо высокое и кажется, что можно оторваться от земли и без усилий улететь через стратосферу в космос. Слежавшийся за зиму снег искрит в свете фонарей, и кипенно-белый пар валит из труб ТЭЦ наискосок по небу. В Москве не ощущается зимнего среднерусского анабиоза. Нет гулкой черноты, и в каждый ночной час на улицах есть люди. Это горчичное тепло баров и забегаловок, это меха и театры, это десятки магазинов, помогающих прикрыть хандру. Шум проезжающих машин ритмичен, как морской прилив. В детстве я с легкостью засыпала под него в освещаемой трафиком комнате: мне нравилось не задергивать занавески и смотреть, как свет ночного проспекта расчерчивает потолок.