Книга Царствие мне небесное, страница 41 – Вера Богданова

И, слушая ровное сопение Лёвы, уснула.

* * *

После своей смерти бабушки часто приходили ко мне во сне. Они продолжали жить в соединительной ткани между двумя мирами, с которой соприкасаются сновидцы. У них остались те же квартиры, еще не тронутые ремонтом, та же одежда, которую я отвезла на дачу, те же номера телефонов – городских, с трубкой на витом проводе-пружинке. Иногда они звонили мне на такой же городской телефон, и я долго беседовала с ними, придерживая трубку плечом, но наутро не помнила ни слова из сказанного. Иногда они ехали со мной в поездах, но я выходила раньше них, на других станциях, и бежала по своим делам.

Однажды во время командировки в Азербайджан у меня случился приступ панкреатита. Сильная боль в боку под ребром, рвота, температура поднялась до 39. Мои друзья и коллеги с тревогой спрашивали, не хочу ли я вызвать скорую, а я отказывалась. Вечером второго дня я лежала в номере отеля и с тоской представляла, как утром меня заберут в азербайджанскую больницу, я пропущу самолет, и прочее, прочее, прочее.

Ночью я провалилась из температурного бреда и осеннего Баку в зимнюю предвесеннюю Москву, где бабушка Анна вела меня через занесенный снегом Крестовский мост. Снег лежал высокими подтаявшими слоями с горелой кромкой, мы проваливались в него по колено, а в ботинках уже хлюпало. Анна ругалась на коммунальные службы, которые не чистят улицы, безобразие, где дворники, центр Москвы, называется, и тащила, тащила, тащила меня через заносы. Утром я проснулась с температурой 36,6.

В сентябре 2023-го мне приснился другой сон: я сидела с бабушками за столом. Они были спокойные и немного печальные и угощали меня какой-то сладкой белой кашей, в которую были вмешаны изюм и мед. Когда я предложила попробовать и им, обе отказались.

Спустя пару месяцев я узнала о смерти отца.

Бог любит троицу – и отец ушел в начале сентября, третьим.

Шестого января меня должны выписать, но небольшая температура все еще держится. На градуснике снова 37,5. Дренажные трубки высохли, откачивать им больше нечего.

Завотделением осматривает меня вместе с дежурным врачом, хмурится, раздраженно цыкает языком.

Да это трубки, вынимать их надо – и всё, наконец говорит он. Меня ведут в процедурную, где я раздеваюсь по пояс и сажусь на кушетку. «Магнитолу» выключают, она больше не тикает. От моих ребер отдирают пластырь. Я смотрю перед собой, на шкаф с ампулами, пытаюсь отвлечься, но пальцы все равно холодеют от страха.

Задержи дыхание и не дыши, пока не скажем, говорит врач.

Я киваю и перестаю дышать. Я давно научилась делать это по команде.

Врачи тянут за трубку, и у меня под ребрами оживает, разворачиваясь, тонкая змея. Внутренности сводит от боли. Терпи-терпи-терпи, повторяет завотделением и после говорит: всё, можешь дышать, молодец. Теперь зашиваем.

Температура и правда держалась из-за дренажных трубок, после их удаления она тут же уходит. Меня выписывают.

Еще полгода после операции я буду постоянно просыпаться от того, что сводит внутренности и ребра. Я буду вставать в два ночи, идти на кухню и дышать, поднимая и опуская руки, пока боль не уйдет. Потом буду ложиться спать еще часа на три, снова просыпаться, снова разминаться.

На снимках КТ скрепки в моих легких похожи на искры. Если прокручивать снимки последовательно, металл вспыхивает, как далекие сверхновые в космической черноте. Теперь во мне есть хирургическая сталь.