Книга Царствие мне небесное, страница 33 – Вера Богданова

Однажды я услышала писк и шорох в дымоходе. Я притащила стремянку, сбила молотком заглушку, и на меня вывалился серый дрозд. Весь в пыли и паутине, он с криком полетел в спальню, оттуда в гостиную, потом обратно в спальню, спрятался под кровать и бегал под ней, пока Лёва не помог мне его выловить. После я установила на дымоход сетку.

Зимой из леса выбираются синицы. Они летают стайками, сидят рядышком на ветках, прижавшись друг к дружке боками, нахохливаются, поджимают лапки. Ищут свои заначки, разрывая снег у корней. Кладовки они могут устраивать и во мху, и в трещинах коры. Иногда прилетают длиннохвостые синицы и ополовники – так их называют, потому что они похожи на ложку с ручкой. Когда я увидела их впервые, я не поверила, что эти комки пуха с глазами и крошечным клювом реальны – настолько они походили на игрушки. Стоял морозный февраль. Я вышла через заднюю калитку в лес и вдруг увидела, что вся рябина занята белыми птичками. Они окружили меня, покачиваясь на ветках и явно выискивая на мне что-нибудь съедобное, затем снялись с места и улетели обратно в чащу.

1968 год

В морозы проще выжить стайкой. Ночью мелкие птицы находят укрытия и спят, снизив температуру тел и прижавшись друг к другу. А днем снова летают по округе в поисках еды.

Утро начинается с белых компрессионных чулок. Натягивать их трудно, особенно по правилам – сразу после пробуждения, лежа на кровати.

Затем меня отправляют на УЗИ и ЭХО-КГ – все анализы сдаем на ходу, времени нет. Я попадаю в детский приемный день, и амбулаторно-консультативный второй этаж заполнен мамами с малышами. Один – ему лет пять – сидит в кресле-каталке и все время плачет. Мама, мне больно, повторяет он, раскачиваясь. Мама, мне больно, мама. Младенцы пищат, завернутые в одеяла. Лысые подростки угрюмо ждут в углу.

Я возвращаюсь в палату. Мне устанавливают мочеприемник – небольшой пластиковый мешок, от которого идет пластиковая трубка с катетером. Затем говорят потужиться, и в пластиковой трубке змеится светло-желтая жидкость. Медсестра удовлетворенно кивает и хлопает меня по колену: все отлично, все будет хорошо.

Я совсем не уверена в этом. Меня бьет дрожь.

Каталка ледяная, как будто ее прикатили из морга. Ложиться нужно голой. Мочеприемник кладут между ног. Сверху меня накрывают жесткой белой простыней, но это не помогает: дрожь становится сильнее. Зубы стучат.

Удачи, говорят мне девочки.

Удачи, говорит медсестра. У тебя классная татуха на спине.

Надо мной проезжают квадраты перфорированного потолка и длинные трубки ламп. Они раскалены и еле слышно жужжат. Меня закатывают в лифт, вручную закрывают створки. Мы едем этажом выше.

Холодно. Мороз растекается изнутри, сгущается в желудке ледышкой. Меня трясет так, что я бьюсь локтями о каталку.

Мою руку оборачивают манжетой тонометра. На палец цепляют прищепку, измеряющую пульс. Хирургическая лампа светит надо мной инопланетной тарелкой.

Вы что любите пить по утрам, ласково спрашивает меня анестезиолог, водку или коньяк? Говорит он так, будто сейчас нальет мне внутривенно.

Я начинаю отвечать, что ни то ни другое и я вообще по утрам не выпиваю, но на середине фразы проваливаюсь в инопланетный свет.