Книга Царствие мне небесное, страница 32 – Вера Богданова

А у тебя что, спрашивают они.

Я рассказываю и на середине начинаю рыдать – впервые после того, как мне сообщили диагноз. Девочки наливают мне воду, гладят по спине, и мне ужасно стыдно, что я реву при чужих, в общем-то, людях, но сдержаться не могу.

Завтра утром операция, говорю я им. Девочки наперебой рассказывают, что клиника хорошая, что персонал тоже хороший, все будет путем. Я продолжаю реветь, и девочки, переглянувшись, выдают мне кисть и баночку с краской рыжего цвета. Помоги найти их все, говорят они, и я ищу на одной из картин участки, помеченные нужным номером. Многие совсем мелкие, с четверть моего ногтя на мизинце, и я аккуратно – все-таки не моя картина – заполняю эти точки краской.

Мы молча трудимся, передавая баночки друг другу. С другой стороны коридора, из сестринской, доносится звон ампул. Нам будто снова по восемь лет, и мы тихо рисуем, пока взрослые заняты взрослыми делами: моют полы хлоркой, изучают анализы, стерилизуют инструменты, готовят для нас операционные.

На ночь мне делают укол, «чтобы поспать». Минут десять я гляжу в расчерченный светом потолок, уверенная, что не усну совсем, а после все же засыпаю.

* * *

У нас с девочками до сих пор есть чат, он называется «Новые сиськи». Сиськи – потому что все, кроме меня, лежали с раком молочной железы. Новые – потому что одной мастэктомией дело не заканчивалось. После удаления девочкам создавали груди заново: под мышцу вставляли заполненный физраствором эспандер. Его объем постепенно увеличивали, а спустя еще какое-то время на место эспандера вставляли силиконовый имплант. Обычно имплант устанавливают и во вторую грудь, чтобы они были одинакового размера. Девочки много обсуждали ход этой процедуры – довольно болезненной, делились контактом татуировщика, который «рисует сосок так, что не отличишь от настоящего».

Раз в год наш чат оживает для переклички. Мы по очереди рассказываем о себе – успокоительный ритуал, что жизнь продолжается.

Жизнь и правда продолжилась. П. уволилась и исполнила заветную мечту – открыла кондитерскую с куличами и зефиром. А. развелась. У Л. была агрессивная форма рака. Когда мы познакомились, Л. совсем недавно родила и боялась, что не увидит, как вырастет дочь. Теперь она присылает фото дочери в бальном костюме – та побеждает в соревнованиях по танцам.

С. пропала из чата после курса химиотерапии. Надеюсь, она в порядке.

С птицами у меня сложились особые отношения. Если погода и комары позволяют, я могу подолгу сидеть в саду с лесной стороны и смотреть, как низко над землей с места на место перелетает трясогузка, покачивая хвостом. Или как поползень, шурша, спускается вниз головой по сосновому стволу. Или как сойки гоняют белок – те разоряют гнезда. Иногда можно увидеть, как дерутся дятлы. Большой пестрый дятел – птица территориальная, и я много раз наблюдала, как «наш» с писком гонял чужаков по саду, пока те не улетали. Не так давно исследователи из Национального музея естественной истории в Вашингтоне обнаружили, что самцы желудевых дятлов могут устраивать многодневные бои за деревья с «хранилищами» желудей. Они объединяются в группы по три-четыре особи, нападают на соперников и дерутся до победного – или до полного разгрома.

В начале лета молодые птицы часто залетают на застекленную веранду: сперва с любопытством заглядывают внутрь с веток яблонь и сосен, затем решаются, ныряют в дверной проем и после не могут выбраться, сбитые с толку большими окнами по всему периметру. Они мечутся, пища и ударяясь о стекла, а я бегаю за ними, пытаясь схватить так, чтобы не повредить перья и хрупкие косточки – и при этом не упасть самой, споткнувшись о ведро или коробку. Затем бережно несу к выходу и выпускаю. Из-под ладони выглядывает клюв, птица выбирается на волю, немного задерживается на пальце и, встрепенувшись, улетает. Часто она садится на дерево неподалеку и уже оттуда разражается резкой трелью – не надо, мол, меня хватать.