Книга Сказка для Анжелики, страница 22 – Елена Казанцева

Вот и сейчас у меня не было другого варианта, как навестить неугомонную старушку. Сюда отец не поедет и разборки при тетке со мной устраивать не будет.

Я заехала на такси в супермаркет, накупила продуктов и потащилась пешком до Аглаи. Уже на подходе к ее квартире, я поняла, что зря понадеялась пересидеть у нее шухер.

В ее квартире сегодня явно большое застолье. Но деваться уже было некуда, и я постучалась в ее дверь. Мне открыла ее соседка, та жила в соседней квартире с дочерью и затем, двумя взрослыми внуками, которые еще и привели своих невест в дом. Там жили все друг у друга на голове, поэтому старушка пропадала день и ночь у Аглаи. Кроме соседки у моей няни сидели две незнакомые дамы и один дедок.

— О, воспитанница моя пришла, — пьяно заржала моя няня.

Я уже знала эту степень опьянения Аглаи Федоровны, это степень — море покалено.

— Твоя внучка что ли? — поджав губы, спросила одна из теток.

— Да какая она мне внучка, я ей такая же родственница, как и тебе, — вдруг брякнула пьяная Аглая Федоровна.

Интересно девки пляшут!

Я в ступор впала, стою, смотрю на свою няню и ничего не могу понять. Если она приходится теткой моей матери, то я ей внучатая племянница, а она мне двоюродная бабушка.

— Да ее отец женился на ее матери только для того, чтобы девку удочерить. А её ему шалава родила, — моя няня наливает себе водки и орет очередной тост.

Все чокаются, пьют, и одна из теток начинает петь. Песнь подхватывают, и вот уже над столом льется невпопад заунывная мелодия. Хор пьяных теток голосит о извечной горькой судьбинушке, несбывшихся надеждах, потерянной любви. А в моей голове бьется вопрос: Она сейчас сказала правду, или это все пьяный бред.

Я беру из сумки грушу и яблоко, ничего другого не хочу, и иду в спальню к няне. Хочу посидеть в тишине и темноте. В груди жмет и печет. Нехорошо мне, ой, как нехорошо. Просто душа пошла на разрыв.

Вдруг скрипит дверь, сзади раздаются тихие шаги. И в моей голове проносится мысль, что это няня пришла извиниться за ту пургу, что несла за столом. Но вдруг меня за титьки хватают волосатые руки: Ух, какая ты горячая.

Старый маразматик решил прийти, вспомнить молодость, думал видимо, что еще сможет кончик помочить. Но удар в челюсть быстро его спустил с неба в реальность.

— Ты чего? Ополоумела? Я только потискать, — причитает дед, слизывая кровь с разбитой губы.

— Иди, тискай своих престарелых подружек, старый засранец, — ору на него.

— Я чего? У тебя убудет, что ли? — ворчит дедок, и уносит свои старые мощи.

А меня накрывает, я реву и не могу остановиться. У меня рушится мир. Пусть он был плохой, холодный, меня в этом мире не любили. Но это был понятный мне мир, с понятными правилами. Сейчас же на его месте не было ничего.

Кто я? Дочь какой-то шалавы? Кто моя мать?

Может поэтому моя нынешняя мать так и не смогла меня полюбить?

Никто в этом мире мне не поможет. И я звоню Пашке.

Я выбежала из дома няни. А там меня и не хватился, им не до меня. У них следующая стадия опьянения, этап с горловым пением закончился, у них новый — пляски. Дед топчется среди куриц, лихо, вскидывая руки и гикая, а те вертятся возле него, приплясывая и строя ему глазки. Любви все возрасты покорны.

Пашка приехал сразу. Словно стоял под дверью и ждал моего звонка.