Книга Мой муж меня не заказывал, страница 91 – Лизирин

— Ты стоишь перед ним, — произнёс он чуть жёстче, — смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

— «Позволяешь» — это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу, — сказала я мягче, но не менее ядовито. — Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал — задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Нет? — я наклонила голову, наблюдая за ним. — Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.

Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, — что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

— А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

— А я думаю, — ответила я, не отводя взгляда, — что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

— Назови, — сказал он.

— О, — я улыбнулась, медленно, почти лениво, — так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

— Я хочу, — отрезал он, — чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.