Книга Печать ненависти, страница 80 – Мелина Боярова

Его голос в замкнутом пространстве звучал глухо и властно. Отец не выказывал страха, лишь холодную сосредоточенность полководца перед решающим штурмом.

Мы двигались часами, пробираясь сквозь лабиринты, которых не найти ни на одной современной карте. Мои сапоги скользили по илу, мышцы ныли от напряжения, но я не позволяла себе расслабиться.

Дар гасил панику, оставляя лишь четкий алгоритм действий: шаг, вдох, сканирование, шаг. Когда впереди наконец забрезжил серый, пыльный свет вентиляционной решетки, я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Если верить старым картам, то мы добрались до Мастеровой слободы и оказались под тем самым местом, где когда-то кипела жизнь.

Выбравшись наружу в каком-то заброшенном угольном подвале, я глотнула свежего воздуха городища. И он был отравлен. Не магией, не ядом, а страхом.

Улицы, которые я помнила шумными и яркими, теперь напоминали кладбище. Редкие прохожие жались к стенам, опустив головы, стараясь стать невидимыми. На каждом перекрестке висели штандарты с гербом Аракчеевых — сокол, терзающий змею, — но теперь они казались зловещими, черными на кроваво-красном фоне.

— Город умирает, — тихо произнес Лютобор, разглядывая патруль чаростражей, марширующий вдалеке. Их лица скрывались за глухими шлемами, движения казались механическими, лишенными жизни. — Радомир выжал из него все соки.

Мы двигались тенями, используя переулки и проходные дворы, чтобы попасть на окраину Ремесленного квартала, где Славне когда-то намеревался оборудовать «тайную лабораторию». Я надеялась, что мои друзья все еще там. Что они живы. Что они не сломались.

Стук в дверь отозвался гулким эхом. Минута тишины показалась вечностью. Затем створка скрипнула, приоткрываясь на ладонь. В щели блеснул внимательный серый глаз, а затем лезвие кинжала.

— Пароль? — жестким голосом, лишенным юношеской мягкости, потребовал Славен.

— Камень помнит тепло рук, а не холод стали, — ответила я фразой, которую он любил повторять на уроках в чародемии.

Дверь распахнулась рывком. Славен, повзрослевший, с жесткой щетиной на впалых щеках и шрамом через бровь, замер на пороге. Его руки дрожали, опуская оружие. За его спиной, в полумраке помещения, заставленного ящиками, поднялась хрупкая фигура. Ирия.

— Гаяна? — выдохнула она, и в этом звуке было столько неверия и надежды, что у меня перехватило горло. — Живая...

Следующие полчаса прошли в сумбурном обмене новостями. Мы сидели на ящиках с инструментами, пока Добромир и Лютобор проверяли периметр. Ирия плакала, прижимаясь к моему плечу, прожигая горячими слезами ткань моей рубахи. Славен рассказывал скупо, рублено, словно вколачивал гвоздь каждым словом.

— Радомир сошел с ума, — говорил он, нервно крутя в пальцах кусок мела. — После того как вы исчезли, он закрутил гайки так, что резьбу сорвало. Ввел комендантский час. Любые сборища больше трех человек запрещены. Всех, кто мог представлять угрозу, объявили пособниками Изнанки. Чарошколу перепрофилировали — теперь там готовят не защитников, а карателей. Бездумных, верных псов.

— А Андреас? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается..

Ирия подняла голову, и в ее глазах я увидела боль. Глубокую, застарелую боль потери.

— Он теперь капитан гвардии, Гаяна. Правая рука князя. Верит, что делает это ради спасения города. Радомир убедил его, что только жесткая рука удержит купол. Андреас больше не тот парень, которого мы знали. Он стал жестоким. Лично руководил зачисткой в Нижних кварталах, когда там начался голодный бунт.