Книга Когда расцветёт сакура, страница 215 – Виктория Богачева

— Как ты посмел явиться в Камакуру? — он прищурился. — После всего, что сотворил?

— О чем ты? — я небрежно пожал плечами. — Твой отец, сёгун, никак меня не наказал. Я не сотворил ничего.

Кёсукэ дернулся, словно я его ударил, и еще крепче впился побелевшими пальцами в поводья.

— Это упущение моего отца я сейчас исправлю, — он оскалился, показав зубы.

Он двигался, словно заторможенный. Как после крепкого удара по голове. Говорил, странно растягивая слова. Его голова постоянно дергалась из стороны в сторону — теперь я это заметил. Он скрежетал зубами и облизывал губы, и язык вываливался из его рта, и он никак не мог это контролировать…

Зависимость от белого порошка усугубилась. Стала еще крепче. Кёсукэ уже не был собой. Он превратился в раба своей зависимости.

Во рту сделалось горько, и я сглотнул. Когда-то он казался мне достойным противником. Я хотел одолеть его, хотел сойтись в поединке и победить. Хотел что-то доказать. Теперь же мне хотелось лишь брезгливо одернуть плащ и отойти от Кёсукэ подальше, словно его зависимость могла запачкать и меня тоже.

— Схватите его! — взвизгнул он и махнул рукой в мою сторону.

Я услышал тихий шелест обнажаемой катаны: Мамору-сан рядом со мной вытаскивал из ножен оружие. Я положил ладонь ему на предплечье и, чуть сжав, покачал головой.

— Ты в своем уме? — я повернулся к Кёсукэ, у которого из рта только пена не шла: настолько он казался потерявшим голову. — Я — наследник клана Минамото. Ты — второй сын своего отца. По какому праву ты приказываешь самураям Татибана схватить меня?

Он моргнул — раз, другой — пока осмысливал услышанное. Потом рассмеялся визгливым, истеричным смехом.

— Схватить его! Ну, живо! — повторил он, размахивая руками.

— Вы будете казнены, если исполните его приказ, — я посмотрел на самураев в одеждах Татибана.

Они колебались. Кёсукэ давно лишился разума, но они — нет. Его приказ выглядел полнейшим безумством. В иное время он мог бы послужить поводом, чтобы развязать войну.

— Кого вы слушаете?! Я — ваш господин! — он взревел. — Я велю: схватите его, схватите! Иначе я сам вас казню!

Несколько людей и его отряда направили лошадей в нашу сторону, и Мамору-сан все же достал катану из ножен.

— Вы — глупцы, — сказал я самураям, обхватив рукоять оружия левой рукой. — Он не вправе отдавать вам такие приказы, он не сёгун и не наместник, и не глава клана… Вы не обязаны подчиняться.

Они заколебались, один из них остановился на половине пути, но пятеро по-прежнему двигались в нашу сторону.

— Кого вы испугались? Он теперь такой же однорукий калека, как его отец! — Кёсукэ, наконец, разглядел, что я берег правую руку.

Теперь дернулся словно от пощечины уже я. Оскорблениями отца он выводил меня из себя уже долгие, долгие годы. Я думал, что давно научился сдерживаться, но, кажется, ошибался. Мамору-сан встал передо мной и покрепче перехватил катану, занес лезвие, готовый встретить любой удар.

Но удар не обрушился. Зазвучал звук рога: сёгун возврашался во дворец. Значит, Кёсукэ действительно направлялся встретить отца, как мы и подумали.

Рог звучал все громче и громче. От первых ворот раздались крики: стражи разгоняли немногочисленных зевак, требуя дать дорогу отряду сёгуна.

Где-то в стороне яростно, неистово зарычал Кёсукэ. Его самураи, растерянные и не знающие, что теперь делать, так и замерли посередине между нами и им. Сквозь струи дождя я вгляделся в их лица, чтобы запомнить.