Книга Когда расцветёт сакура, страница 197 – Виктория Богачева

— Ты тиха и печальна сегодня, Йоко, — к моему удивлению, отец придержал своего жеребца, чтобы поравняться со мной и заговорить.

Я поерзала в седле. Здесь как с моим отношениям к местным традициям: я привыкла ездить верхом по-мужски, но не смирилась с неудобством.

— Я не хочу возвращаться в Камакуру, — я искоса посмотрела на него и успела заметить мелькнувшую на лице гримасу.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Там твой дом. Пока что, — ровным голосом сказал сёгун.

Мой дом там, где Таро.

Я пожала плечами. После всего, что я пережила во дворце сёгуна, я никак не могла считать это место своим домом. Безопасным убежищем, в которое мне захочется вернуться после долгой разлуки.

— Я прослежу, чтобы ты была в безопасности, — правильно истолковав мое молчание, пообещал отец.

Тогда поскорее отправь меня прочь.

— Даже если придется защищать меня от Акико? — я опалила его требовательным взглядом.

На лице сёгуна появилось озадаченное выражение, однако он почти сразу же кивнул.

— Да, — твердо пообещал отец, сузив глаза и поджав губы. — Даже если придется защищать тебя от нее.

— Спасибо, — я протянула руку и благодарно коснулась его локтя.

Нарамаро отчего-то смутился и дернул щекой. Когда он посмотрел мне в глаза, я утонула в тоске и печали его взгляда.

— Поверишь ты мне или нет, но я никогда не хотел, чтобы до этого дошло, — хрипло, поспешно пробормотал он и сделал глубокий вдох, возвращая утраченный контроль за эмоциями.

— Верю, отец. Я тебе верю, — прошептала я то, что хотел услышать сёгун.

Этот путь стал самым спокойным из всех, что были. Значительное войско могло отпугнуть любого, и никто не рисковал к нам приближаться. Даже если где-то на землях вокруг и притаились монахи-сохэй или примкнувшие к ним крестьяне, атаковать нас они не решались, и потому мы ехали спокойно и чинно, и дни до возвращения в Камакуру таяли у меня на глазах.

Чем ближе мы были ко дворцу, тем тревожнее я становилась. Я гнала дурные мысли прочь всеми силами, но раз за разом им уступала. Мне снились кошмары, в которых то Акико, то Кёсукэ душили меня, и я резко вскакивала посреди ночи в ледяной испарине, хватаясь за горло и пугая служанок своими криками, и потом не могла уснуть до самого рассвета. Я ела один лишь рис — только он не вызывал у меня тошноту, и жадно пила зеленый час. Однажды я попробовала за ужином рыбу, которую выловили в реке и зажарили на костре, и на утро меня тошнило так, что я зареклась повторять.

Я все чаще ловила на себе взгляды отца: наверное, выглядела я нездорово, но он списывал это на волнение перед Камакурой, чем это, впрочем, и было. Но кроме сёгуна на меня пристально посматривал Такеши Минамото, и к его вниманию я оказалась не готова. Оно смущало меня и тревожило.

Все изменилось одним из вечеров. Уже перед самым сном, когда я лежала на футоне, служанка, готовясь устроиться у полога шатра, положила рядом со мной на циновку стопку аккуратно сложенных тряпок. Поймав мой удивленный взгляд, она зарделась и смущенно прошептала.

— Для лунной крови госпожи. Мы уже больше трех недель в лагере.

Деревянно кивнув, я отослала ее, чувствуя, как в голове набатом стучит тысяча кузнечных молотов.

Когда в последний раз у тебя были лунные крови, а, Йоко?

Стадию отрицания я пролетела за считанные мгновения. Пазл в голове, наконец, сложился. Я буквально слышала, как щелкнул замок. Служанка добавила последнюю деталь в общую картину. Ох, как же я была хороша в отрицании очевидного. Испуганная, встревоженная, измученная, я всеми силами старалась не обращать внимания на первые признаки, а ведь они буквально вопили о том, что внутри меня зарождалась новая жизнь.