Книга Когда расцветёт сакура, страница 196 – Виктория Богачева

Я вздохнула и уловила на себе взгляд старшего Минамото.

Что-то изменилось в его отношении ко мне, я чувствовала это. Какие-то неведомые силы сместили его мнение с «взбалмошная девчонка, вскружившая голову моему всегда разумному и ответственному сыну» до «девушка, которую я готов принять в семью».

Мой отец же, напротив, на меня почти не смотрел. С упорством, достойным лучшего применения, он избегал моих взглядов с позавчерашнего дня, когда мы закончили тот непростой разговор. В чем-то я его понимала, но не осуждать — не могла. Он был сёгуном — в первую очередь. И лишь во вторую — мужем, отцом, братом, дядей. Он должен был понимать это — ведь даже я понимала. Но его горькая любовь к Акико затмила ему разум.

Наверное, он чувствовал перед ней вину. За ребенка, которого прижил на стороне от женщины, послужившей ему временным утешением. Они с женой были в ссоре, он надолго уехал, ему предстоял непростой поход и сражения, когда каждый день может стать последним. Конечно, ему захотелось ласки и утешения, захотелось «сбросить пар». И ему под руку повернулась моя мать. Но любая война имеет конец, и пришло время возвращаться во дворец. К оставленной жене, к тому же потерявшей ребенка, а вместе с ним — часть разума. К осколкам семьи, которую отец, со свойственной любому мужчине, любому воину черствостью, решил собрать воедино так, как он собирал отряд после битвы: к старым самураям добавить новую, молодую кровь.

И так к Акико он добавил своего бастарда, столь удачно (или же нет) подвернувшегося под руку.

Я могла пожалеть отца. Но понять его у меня не получалось никак. Сколько боли причинили его решения. Сколько они вызвали смертей, потерь. Что окончательно подтолкнуло Акико к безумию? Что стало той самой последней каплей?.. Почему-то я была уверена, что ее чашу горя переполнила неловкая, неуклюжая подмена ребенка. Только мужчина мог решить, что это — хорошая идея. Только мужчина, который никогда не вынашивал и не рожал дитя. И никогда прежде их не терял.

Самураи потянулись обратно в лагерь, от которого осталось совсем немного: шатры были давно собраны, лошади — нагружены. Следуя за ними, я вновь вздохнула и подняла взгляд, чтобы увидеть перед собой выпрямленную спину Такеши Минамото. Почему-то казалось, что он никогда не поступил бы так, как сёгун. Он знал, что такое потеря ребенка: своими глазами видел боль и страдания жены. Он бы понял. Он бы не подтолкнул собственными руками любимую женщину на грань безумия.

В отличие от отца.

Мы выступили спустя несколько часов. Я обернулась украдкой, бросив прощальный взгляд на высокий холм, у подножия которого был разбит лагерь. Там же покоился Тадааки-сан. Сёгун дозволил совершить погребение со всеми почестями, что полагались достойному самураю, и меня грела мысль, что на него, возможно, повлияли и мои слова.

Таро сказал, что душа Тадааки-сана обретет теперь покой: он умер, как полагалось, избежав чудовищно несправедливой казни, и был погребен, как должно. В следующей жизни он сможет переродиться в не менее достойного человека — именно таким он был в этой.

Слабое, слабое утешение, но меня порадовало и оно. Я все еще никак не могла свыкнуться с этими дикими традициями. Наверное, я никогда по-настоящему не смирюсь, но это не имеет значения, ведь Тадааки-сан свято верил в то, что делал, а, значит, умер со спокойной душой и сердцем. И не было для него ничего важнее, чем окончить свою жизнь, как полагалось настоящему самураю.